Приведите пример семизначного числа вычеркивая цифры которого 123 426 786

Тренировочный вариант №220214 по математике профильный уровень 11 класс решу ЕГЭ 2022

2)Перед началом футбольного матча судья бросает монетку, чтобы определить, какая из команд начнёт игру с мячом. Команда «Сапфир» играет три матча с разными командами. Найдите вероятность того, что в этих матчах команда «Сапфир» начнёт игру с мячом не более одного раза.

Ответ: 0,5

3)В треугольнике ������ угол �� равен 90°, sin �� = 0,8. Найдите sin ��.

Ответ: 0,6

5)Найдите объём многогранника, вершинами которого являются вершины ��, ��, ��1 , ��1 , ��1 правильной треугольной призмы ��������1��1��1 . Площадь основания призмы равна 7, а боковое ребро равно 9.

Ответ: 42

6)На рисунке изображены график функции �� = ��(��) и касательная к нему в точке с абсциссой ��0 . Найдите значение производной функции ��(��) в точке ��0 .

Ответ: -0,25

7)При адиабатическом процессе для идеального газа выполняется закон ���� �� = 6,4 ∙ 106 Па ∙ м 5 , где �� — давление в газе (в Па), �� — объём газа (в м 3 ), �� = 5 3 . Найдите, какой объём �� (в м 3 ) будет занимать газ при давлении ��, равном 2 ∙ 105 Па.

Ответ: 8

8)Моторная лодка прошла против течения реки 187 км и вернулась в пункт отправления, затратив на обратный путь на 6 часов меньше. Найдите скорость лодки в неподвижной воде, если скорость течения равна 3 км/ч. Ответ дайте в км/ч.

Ответ: 14

9)На рисунке изображён график функции ��(��) = �� tg �� + ��. Найдите ��.

Ответ: -1,5

10)Помещение освещается фонарём с двумя лампами. Вероятность перегорания одной лампы в течение года равна 0,09. Найдите вероятность того, что в течение года хотя бы одна лампа не перегорит.

Ответ: 0,9919

11)Найдите наименьшее значение функции �� = 3�� 2 − 10�� + 4 ln �� + 11 на отрезке [ 10 11 ; 12 11].

Ответ: 4

12) а) Решите уравнение log4(2 2�� − √3 cos �� − 6sin2��) = ��. б) Найдите все корни этого уравнения, принадлежащие отрезку.

13)Основание пирамиды ���������� − трапеция ��������, причём ∠������ + ∠������ = 90°. Плоскости ������ и ������ перпендикулярны плоскости основания, прямые ���� и ���� пересекаются в точке ��. а) Докажите, что плоскости ������ и ������ перпендикулярны. б) Найдите объём пирамиды ��������, если ���� = ���� = ���� = 3, а высота пирамиды равна 8.

14)Решите неравенство (log2 2�� − 2 log2 ��) 2 < 11log2 2�� − 22 log2 �� − 24.

15)Вклад в размере 10 млн рублей планируется открыть на четыре года. В конце каждого года банк увеличивает вклад на 10% по сравнению с его размером в начале года. Кроме этого, в начале третьего и четвёртого годов вкладчик ежегодно пополняет вклад на �� млн рублей, где �� − целое число. Найдите наименьшее значение ��, при котором банк за четыре года начислит на вклад больше 7 млн рублей.

Ответ: 8

16)Диагонали ���� и ���� четырёхугольника ��������, вписанного в окружность, пересекаются в точке ��, причём ���� = ����. а) Докажите, что ����: ���� = ����: ����. б) Найдите площадь треугольника ������, где �� − центр окружности, вписанной в треугольник ������, если дополнительно известно, что ���� − диаметр описанной около четырёхугольника �������� окружности, ���� = 6, а ���� = 6√2.

Ответ: 18√3

18)а) Приведите пример семизначного числа, вычёркивая цифры которого, можно получить каждое из чисел: 123, 426, 786. б) Существует ли девятизначное число, вычёркивая цифры которого, можно получить каждое из чисел: 123, 238, 435, 567, 791? в) Найдите наименьшее число, из которого можно получить все числа от 1 до 40 включительно, вычёркивая из него цифры.

Ответ: а) например, 1427863 б) нет в) 1231234056789

Вариант #21 — Уровень Сложности Реального ЕГЭ 2023 | Оформление на 100 баллов | Математика Профиль

Привет, меня зовут Евгений Пифагор, и я готовлю к ЕГЭ и ОГЭ по математике более 10 лет. В этом видео разобрали вариант ЕГЭ 2023 на 100 баллов. Вариант составлен из задач, которые когда-то уже выпадали на ЕГЭ и из ФИПИ, поэтому варианты получаются уровня сложности реального ЕГЭ �� ССЫЛКИ: Скачать вариант: https://vk.com/wall-40691695_77612 VK группа: https://vk.com/shkolapifagora Видеокурсы: https://vk.com/market-40691695 Как я сдал ЕГЭ: https://vk.com/wall-40691695_66680 Отзывы: https://vk.com/wall-40691695_72960 Инста: https://www.instagram.com/shkola_pifagora/ �� ТАЙМКОДЫ: Начало – 00:00 Задача 1 – 03:40 Отрезки AC и BD- диаметры окружности с центром O. Угол AOD равен 114°. Найдите вписанный угол ACB. Ответ дайте в градусах. Задача 2 – 05:21 В правильной четырёхугольной призме ABCDA_1 B_1 C_1 D_1 известно, что BD_1=2AD. Найдите угол между диагоналями DB_1 и CA_1. Ответ дайте в градусах. Задача 3 – 07:24 В случайном эксперименте симметричную монету бросают дважды. Найдите вероятность того, что решка выпала больше раз, чем орёл. Задача 4 – 08:27 Игральную кость бросили два раза. Известно, что шесть очков не выпало ни разу. Найдите при этом условии вероятность события «сумма очков равна 9». Задача 5 – 11:13 Найдите корень уравнения 5^log_25⁡(2x-1) =3. Задача 6 – 13:46 Найдите значение выражения log_√(6&13)⁡13. Задача 7 – 15:30 На рисунке изображён график y=f^’ (x) — производной функции f(x), определенной на интервале (-19;3). Найдите количество точек экстремума функции f(x), принадлежащих отрезку [-17;-4]. Задача 8 – 16:48 Мяч бросили под углом α к плоской горизонтальной поверхности земли. Время полёта мяча (в секундах) определяется по формуле t=(2v_0 sin⁡α)/g. При каком наименьшем значении угла α (в градусах) время полёта будет не меньше 2,1 секунды, если мяч бросают с начальной скоростью v_0=21 м/с? Считайте, что ускорение свободного падения g=10 м/с^2. Задача 9 – 21:01 В понедельник акции компании подорожали на некоторое число процентов, а во вторник подешевели на то же самое число процентов. В результате они стали стоить на 4% дешевле, чем при открытии торгов в понедельник. На сколько процентов подорожали акции компании в понедельник? Задача 10 – 26:01 На рисунке изображён график функции f(x)=ax^2+bx+c, где числа a, b и c- целые. Найдите значение f(-8). Задача 11 – 31:14 Найдите наибольшее значение функции y=ln(x+6)^3-3x на отрезке [-5,5;0]. Задача 12 – 33:40 а) Решите уравнение x-3√(x-1)+1=0. б) Найдите все корни этого уравнения, принадлежащие отрезку [√3;√20]. Задача 14 – 49:42 Решите неравенство log_5⁡(25x)/(log_5⁡x-2)+(log_5⁡x-2)/log_5⁡(25x) ≥(6-log_5⁡〖x^4 〗)/(log_5^2 x-4). Задача 15 – 01:08:38 В июле планируется взять кредит в банке на сумму 4,5 млн рублей на срок 9 лет. Условия его возврата таковы: – каждый январь долг возрастает на r% по сравнению с концом предыдущего года; – с февраля по июнь каждого года необходимо выплатить часть долга; – в июле каждого года долг должен быть на одну и ту же сумму меньше долга на июль предыдущего года. Найдите r, если известно, что наибольший годовой платёж по кредиту составит не более 1,4 млн рублей, а наименьший – не менее 0,6 млн рублей. Задача 13 – 01:23:24 На рёбрах DD_1 и BB_1 куба ABCDA_1 B_1 C_1 D_1 с ребром 12 отмечены точки P и Q соответственно, причём DP=10, а B_1 Q=4. Плоскость A_1 PQ пересекает ребро CC_1 в точке M. а) Докажите, что точка M является серединой ребра CC_1. б) Найдите расстояние от точки C_1 до плоскости A_1 PQ. Задача 16 – 01:50:38 В остроугольном треугольнике ABC проведены высоты AK и CM. На них из точек M и K опущены перпендикуляры ME и KH соответственно. а) Докажите, что прямые EH и AC параллельны. б) Найдите отношение EH к AC, если ∠ABC=30°. Задача 17 – 02:15:01 Найдите все значения a, при каждом из которых уравнение √(2^x-a)+(a-1)/√(2^x-a)=1 имеет ровно два различных корня. Задача 18 – 02:31:23 а) Приведите пример семизначного числа, вычёркивая цифры которого, можно получить каждое из чисел: 123, 426, 786. б) Существует ли девятизначное число, вычёркивая цифры которого, можно получить каждое из чисел: 123, 238, 435, 567, 791? в) Найдите наименьшее число, из которого можно получить все числа от 1 до 40 включительно, вычёркивая из него цифры. #ВариантыЕГЭпрофильШколаПифагора

Показать больше

Войдите , чтобы оставлять комментарии

Боги Эдема [Эндрю Коллинз] (fb2) читать онлайн

Andrew COLLINS

GODS of EDEN

© 1998 Andrew Collins

© Перевод. Ю. Гольдберг, 2004

© Издание на русском языке. Оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2005

Примечание

Книга содержит огромное количество ссылок и примечаний. Те, которые являются пояснениями к тексту, вынесены в сноски, библиографические источники сделаны в виде комментариев.

mefysto

Глава первая ЭХО ДРЕВНИХ БОГОВ

В пять утра безоблачное небо цвета индиго еще сверкает россыпью звезд, и лишь на далеком горизонте занимается заря, вытесняя ночь и провозглашая возвращение солнца в день весеннего равноденствия. Это момент, когда сравнивается продолжительность светлого и темного времени суток, середина пути между зимним и летним солнцестоянием.

На северо-востоке можно различить рассеянный желтый свет огней современного Каира — его еще не захлестнула ежедневная суета и уличный хаос, — а прямо перед нами, на краю плато Гиза высится, по всей видимости, самый загадочный памятник в мире. Это величественный лев с лицом фараона, каменным туловищем и обвитым вокруг поджатых задних лап потрепанным хвостом. Его передние лапы вытянуты к восточному горизонту, как бы подчеркивая неразрывную связь с приближающимся восходом равноденствия. Миру этот памятник известен под названием Великого Сфинкса. Его голову украшает немес, накидка фараонов, правивших народами Египта на протяжении 3000 лет.

Ученые, посвятившие свою жизнь и научную карьеру изучению скрывающегося за древними памятниками мира, утверждают, что Сфинкс был высечен из выступа скальных пород искусными каменотесами эпохи Древнего Царства, времен строителей пирамид. Для этого сначала потребовалось расчистить гигантскую клиновидную площадку, после чего началось создание исполинской фигуры лежащего льва. Его голову увенчали короной, подбородок обрамили бородой, а чертам лица придали сходство с фараоном по имени Хафра, который занимал египетский трон примерно в 2550 году до нашей эры [1] .

Однако египтологи, выдвинувшие эту теорию происхождения Сфинкса, скорее всего, ошибались. По мере того как мы продвигались вдоль края утопленной площадки, в свете фонарей на выветренной поверхности львиного туловища все явственнее проступали волнообразные канавки. Они были округлыми и сглаженными, как будто образовались в результате сильной многовековой эрозии — это противоречило известному факту, что на протяжении 3300 лет из своей официальной 4500-летней истории Сфинкс провел под слоем песка . Редкие глубокие горизонтальные борозды пересекались узкими вертикальными трещинами. Они ясно различимы на всей поверхности тела Сфинкса, а также на внутренних стенах углубленной площадки.

Египтологи убеждают нас, что эти разрушения вызваны безжалостными ветрами пустыни, которые обрушивались на Сфинкса с юга, окружая его гигантским вихрем песка. Их вера в эту теорию непоколебима. Однако эти люди не имеют отношения к геологии и не занимались изучением состава горных пород и процессов их эрозии. Очень жаль, но геологи имеют прямо противоположное мнение о причинах плохого состояния Сфинска и окружающей его площадки. Они утверждают, что глубокие горизонтальные борозды и узкие вертикальные трещины обусловлены не песком пустыни, а потоками воды — другими словами, дождями. Ливнями, которые шли на протяжении длительного периода времени. Один из геологов, профессор Бостонского университета доктор Роберт Шох [2] , последовательно выступает в защиту этой теории, публикуя статьи в период дической прессе и научных журналах, например таких, как специализирующийся на новостях теоретической египтологии КМТ . Шох и его сторонники раз за разом опровергают критику в адрес теории водной эрозии, и в конечном итоге египтологам придется придумать что-нибудь убедительное, чтобы непредвзятый человек серьезно отнесся к их аргументам.

Итак, разрушение Сфинкса и стен окружающей площадки вызвано обильными дождями, не прекращавшимися в течение длительного времени. Но сколько лет на это могло потребоваться? Около 5000 лет назад, в начале эпохи фараонов, в Египте выпадало очень мало Дождей. И действительно, чтобы найти влажный период в климатологической истории Египта, необходимо перенестись еще дальше в прошлое, к 3500-летнему отрезку времени между 8000 и 4500 годом до нашей эры, когда Западная Сахара была зеленой саванной, на которую периодически обрушивались сильные ливни — как в современных тропиках.

Стремительные потоки воды, стекавшие по известняковому туловищу Сфинкса и окружающим его стенам на протяжении многих тысяч лет, оставили после себя глубокие горизонтальные борозды и узкие вертикальные трещины, которые мы видим сегодня. Однако в период с 8000 по 4500 год до нашей эры в Египте еще не было фараонов. Более того, археологические данные свидетельствуют о том, что на этой территории не происходило ничего примечательного. Были найдены лишь следы примитивных земледельческих общин — как в восточной части Сахары, так и на берегах Нила, где люди селились из-за изобилия свежей рыбы. Известно также, что эти древние, так называемые неолитические, сообщества не обладали структурированной общественной организацией и не высекали таких гигантских каменных фигур, как Великий Сфинкс. Более того, у них не было ни технологии, ни мотивов для осуществления таких масштабных инженерных проектов — даже если нам удастся придумать подходящую причину, побудившую их высечь из скалы колоссальную фигуру льва.

Кто же тогда создал Сфинкса?

Возможно, мы опять ошиблись с датировкой и Сфинкс был высечен из скалы совсем в другую эпоху. Но когда?

Эра Льва

В восточной части горизонта тусклый красный свет зари постепенно заливает темное небо. Звезды начинают гаснуть одна за другой, но некоторые еще сопротивляются наступающему дню весеннего равноденствия, и глаза Сфинкса внимательно следят за их мерцающим светом. Точно на востоке поблескивают самые яркие звезды созвездия, которое в западном мире носит название Рыб. Над ним и чуть правее располагается созвездие Водолея. Подобно своему небесному соседу, Водолей является одним из двенадцати знаков Зодиака — цепочки созвездий, через которые проходит Солнце в процессе своего ежегодного путешествия по небесному своду. Каждый месяц Солнце восходит в другом знаке, определяя Зодиак, используемый в астрологии для составления гороскопов.

Существует еще один зодиакальный цикл, длительность которого составляет не год, а гигантский период в 25 920 лет [3] . Это явление называется прецессией, или обратным смещением, и вызвано оно раскачиванием земной оси — если это ускоренное во много раз раскачивание наблюдать с Луны, то мы увидим картину, напоминающую слабые колебания оси детского волчка. Смещение можно определить по постепенному сдвигу звездного рисунка в отношении дальнего горизонта — со скоростью один градус за семьдесят два года.

Древние приравнивали прецессионный цикл к так называемому Великому Году, а также связывали с ним эпохи развития человечества, описанные такими античными авторами, как Гесиод (ок. 850 г. до нашей эры). С точки зрения астрономии, эти медленные изменения проявляются в смене зодиакальных созвездий, которые пересекает Солнце на восходе в день весеннего равноденствия. Знак Зодиака меняется каждые 2160 лет, и тогда наступает новая астрологическая эра.

Сегодня мы живем в преддверии Эры Водолея, а созвездие Рыб, которое последние 2000 лет служило символом христианства, постепенно опускается за линию горизонта. Окончательно это произойдет примерно через 200 лет [4] . До прихода Эры Рыб миром правил Овен, символ веры Авраама и культа бога Амона в Древнем Египте, которые выдвинулись на первый план через некоторое время после наступления этой эпохи, примерно в 2200 году до нашей эры . Овен, в свою очередь, сменил Тельца, культ которого в предыдущую эпоху господствовал среди народов Средиземноморья — его отголоски можно проследить в варварском обычае боя быков, устраивающегося на крупнейших стадионах Испании и в наши дни.

Если Великий Сфинкс сооружен, как настаивают египтологи, в 2550 году до нашей эры, в эпоху Тельца, то было бы логичнее высечь из камня статую гигантского быка. В этом случае каждый год в предрассветные часы в день весеннего равноденствия он наблюдал бы за своим небесным собратом. Известно, что в эту эпоху древние цивилизации Ближнего Востока поклонялись равноденственному восходу созвездия Тельца, что нашло отражение в их религиозном искусстве . Более того, Тельцу — в образе бога Аписа — поклонялись в главном городе Древнего Египта тех времен — Мемфисе. На древних рисунках Апис изображен с солнечным диском между рогов, что подтверждает его связь с солнцем и делает его идеальным индикатором наступления весеннего равноденствия в Эру Тельца.

Совершенно очевидно, однако, что Сфинкс — это не бык, а лев, а лев является символом созвездия Льва. Когда же была последняя Эра Льва? Специальная компьютерная программа позволяет нам, вводя с клавиатуры нужные координаты и дату, получить на мониторе изображение звездного неба, каким его видели наши далекие предки. Несложные вычисления говорят о том, что Эре Тельца предшествовали Эра Девы и Эра Рака, сменившая Эру Льва, которая приходилась на 2160-летний период примерно с 11 380 по 9220 год до нашей эры (см. главу 3).

Только в эту отдаленную эпоху сооружение гигантского льва как указателя наступления весеннего равноденствия имело смысл, поскольку только в этот период он смотрел на своего небесного собрата на восходе солнца в день весеннего равноденствия. Но в таком случае у Сфинкса изначально должно было быть не лицо фараона, а морда льва. Гораздо позже, во времена правления фараона Хафры, примерно в 2550 году до нашей эры, голову гигантской статуи переделали, превратив в правящего фараона со знакомым царским головным покрывалом немес.

Древние египтяне тоже упоминали о мифической эпохе, или зеп menu, Первом Времени, которая представлялась им Золотым веком, когда страной управляли такие боги, как Осирис и Гор. Это был период абсолютного совершенства — без мятежей, конфликтов, недовольства, болезней и смерти, и в разных источниках его называли «временем Ра», «временем Осириса» или «временем Гора» .

По мере приближения нового тысячелетия гипотеза о том, что Сфинкс служил в качестве временного указателя в Эру Льва, получает все большее признание. В периодической печати и на страницах многих популярных книг открыто обсуждалась возможность его создания в 10 500 году до нашей эры.

Такие прогрессивно мыслящие авторы, как инженер-строитель Роберт Бьювэл и писатель Грэм Хэнкок, бросали вызов ортодоксальным взглядам и с восхищением писали, что вид звездного неба, каким его видел человек в эпоху Льва, нашел отражение в расположении и ориентации памятников древности, найденных на плато Гиза .

Авторы этой гипотезы вступили в конфликт с научным академическим сообществом. Ученые не только считают их теорию выдумками «Нового века» («New age»), но и утверждают, что в этот период, то есть в десятом и одиннадцатом тысячелетиях до нашей эры, Восточная Сахара была населена лишь «группами людей, которые жили в маленьких хижинах и шалашах и добывали себе пищу охотой и собирательством» . Они также настаивают, что древние сообщества долины Нила «не возводили никаких крупных каменных построек» и «еще не сделали даже первых шагов по одомашниванию животных и окультуриванию растений» .

Однако факты говорят о другом. Существуют многочисленные свидетельства того, что в эту эпоху долина Нила была заселена людьми и что в период между 12 500 и 9500 годом до нашей эры эти сообщества не только обладали высокоразвитой технологией изготовления орудий труда, но также одомашнили животных и впервые в мире стали обрабатывать землю [6] (см. главу 15). Более того, всего в 483 километрах от Гизы жители города Иерихона 8000 лет назад сооружали высокие крепостные стены, прорубали глубокие траншеи в скальных породах и сооружали гигантскую каменную башню для защиты от неизвестного врага . Инженерные проекты такого масштаба требовали высокоразвитого общества и прекрасно скоординированных действий.

Вероятно, этими известными фактами доказательства не исчерпываются. Никто не может утверждать; что в ту далекую эпоху человечество не было способно высечь из камня 73-метровую фигуру льва. Однако, приняв эту гипотезу, мы сталкиваемся с еще более масштабной загадкой.

Храмы богов

По мере того как предрассветная мгла рассеивается, взору открываются темные очертания руин — разрушенных почти до основания или довольно хорошо сохранившихся. На востоке, позади углубленной площадки со Сфинксом, расположено очень необычное сооружение, получившее название Храма долины Хафры, которое, как и сам Сфинкс, ориентировано на восток, в направлении восхода солнца в момент весеннего равноденствия. Этот храм сложен из гигантских известняковых блоков — вес многих из них достигает 100 тонн, а некоторых даже 200 тонн — на квадратном основании у самого края 40-метрового плато Гиза. Длина каждой стороны храма составляет 45 метров, а необычное размещение на пологом склоне привело к тому, что высота его стен существенно различается. Восточная стена поднимается на 13 метров, тогда как высота западной едва достигает 6 метров. Внутренние стены храма когда-то были облицованы огромными известняковыми плитами, а наружные стены — тесаными блоками из темно-красного гранита; пол был выстлан плиткой из чистого алебастра. Внутреннюю часть храма в форме буквы «Т» очерчивал правильный ряд прямоугольных колонн, или монолитов, высотой 5,5 метра, каждую из которых венчала гранитная балка. Несмотря на отсутствие вырезанных на камне иероглифов или барельефов, храм имеет совершенный и величественный вид.

Египтологи предполагают, что Храм долины был построен во времена правления фараона Хафры, то есть в период с 2550 по 2525 год до нашей эры. И действительно, каменная дорога связывает его с другим древним храмом, расположенным у восточной стены второй пирамиды, средней из трех пирамид Гизы, сооружение которой тоже приписывается фараону Хафре. В доказательство этой теории приводятся также следующие аргументы: конструкция Храма долины похожа на конструкцию других храмов в долине Гизы; он расположен в непосредственной близости от Великого Сфинкса, а в колодце под его полом были обнаружены статуи Хафры (одна изображала фараона в виде полулежащего Сфинкса, а другая, высеченная из диорита, в сидячем положении) .

Доказательства связи фараона Хафры с гигантскими, или мегалитическими, каменными сооружениями Гизы могут показаться вполне убедительными. Однако эта связь сразу же становится сомнительной, если принять во внимание известный факт, что гигантские каменные блоки, использовавшиеся для сооружения и Храма долины, и Храма Сфинкса, от которого сохранился только фундамент, были извлечены из углубленной площадки вокруг Сфинкса, служившей древним строителям каменоломней . Довольно безрадостная перспектива — если Сфинкс действительно был высечен в конце Эры Льва, то есть не раньше 9220 года до нашей эры, это означает, что соседние с ним храмы тоже должны относиться к этой далекой эпохе.

Схема расположения Сфинкса, Храма Сфинкса и Храма долины Хафры.

Доказать, что Храм долины предшествовал эре фараонов, не составляет труда — на его стенах явственно видны точно такие же следы эрозии, как на поверхности Сфинкса и на стенах окружающей его площадки. И что более важно, самые глубокие из этих плавных волнистых канавок, образованных, по нашему предположению, быстрыми потоками воды в период с 8000 по 5000 год до нашей эры, были стесаны в эпоху Древнего Царства, предположительно при фараоне Хафре, чтобы гранитная облицовка плотно прилегала к грубым стенам из известняка. Если наше предположение верно, это неопровержимо доказывает ложность традиционной точки зрения, согласно которой подвергшиеся эрозии известняковые блоки Храма долины датируются эпохой фараонов.

Тот факт, что сообщество египтологов никогда не задумывалось над тем, что Храм долины может быть древнее династии фараонов, можно считать абсолютно естественным. Однако после того, как в 1853 году французский египтолог Огюст Мариетт (1821–1881) обнаружил руины Храма Сфинкса, или Гранитного Храма, как его тогда называли, ученые с готовностью признали, что циклопические каменные блоки и отсутствие иероглифов свидетельствуют о необыкновенной древности этого сооружения. Мариетт даже считал, что это старейшая из построек, найденных на территории Египта [7] .

Профессор Эдуард Нэвилл из Исследовательского фонда Египта, изучавший Осирион в 1912 и 1914 годах, сравнивал необычную архитектуру этого сооружения с архитектурой Храма долины, показав, «что он принадлежит к той же эпохе, когда здания строились из огромных камней без какого-либо орнамента» . Эти наблюдения привели Нэвилла к выводу, что Осирион, «имеющий сходную конструкцию, но сложенный из гораздо более крупных блоков, был построен гораздо раньше. И я не удивлюсь, если он окажется самым древним архитектурным сооружением Египта» .

Вид Осириона в Абидосе.

Египтологи отмахнулись от выводов Нэвилла после того, как Генри Франкфурт — он проводил раскопки в этой местности с 1925 по 1930 год — обнаружил картуш с изображением фараона Сети I на гранитной притолоке над главным входом в центральный зал, а также еще несколько деталей, позволявших связать храм с периодом правления этого фараона . С тех пор храм датировался периодом царствования Сети I.

Сообщество египтологов не задумывалось над тем, что просвещенный фараон Сети мог построить свой храмовый комплекс в Абидосе, ориентируясь на конструкцию и ориентацию Осириона, который даже в те времена считался очень древним сооружением. На мой взгляд — и эту точку зрения разделяют многие современные специалисты в этой области, — Осирион и многие другие циклопические сооружения Гизы представляют собой сохранившиеся остатки мегалитической архитектуры гораздо более древней эпохи.

Наследие для потомков

Свет восходящего солнца становился ярче, приподнимая покров темноты, скрывавшей возвышающееся над окружающим ландшафтом плато Гиза. Постепенно проступали контуры самых удивительных свидетелей прошлого — трех великих пирамид, вздымавшихся в небо подобно бессмертным часовым и свидетельствовавших о достижениях далеких эпох, которые мы только-только начали постигать.

Начнем с того, что каждая из сторон пирамиды длиной 230,36 метра [8] ориентирована по четырем странам света с точностью, которой с трудом добиваются современные инженеры.

Еще более удивительными являются факты, касающиеся периметра Великой пирамиды. Известно, что ее периметр равняется 921,453 метра, что в соответствии с самыми последними расчетами известного метролога Ливио Стеккини равняется ½ минуты на широте экватора, или 1/43 200 части длины земной окружности . Это может показаться фантастикой, но еще древние греки догадывались о связи геометрических размеров Великой пирамиды с окружностью Земли, и именно поэтому Наполеон приказал своим ученым исследовать пирамиду, когда в 1798 году французская армия вторглась в Египет [9] . Большинство людей считают, что понятие широты и долготы как географической основы картографии является относительно недавним изобретением, но, если подобного рода информация закодирована в конструкции Великой пирамиды, им придется пересмотреть свои взгляды. И действительно, Стеккини убедительно продемонстрировал, что древние египтяне уже знали расположение своей страны с точки зрения долготы и широты еще в эпоху первого фараона, то есть примерно в 3100 году до нашей эры .

Другой не менее поразительный факт касается высоты Великой пирамиды. Уильям Фикс, занимавшийся изучением загадок древности, определил, что высота пирамиды — от служащей ее основанием платформы толщиной 54,6 сантиметра до самой верхней точки — составляет 147,14 метра. Если умножить это число на 43 200 — тот же коэффициент, что и при сравнении периметра с окружностью экватора, — получившийся результат оказывается всего лишь на 120 метров короче полярного радиуса, то есть расстояния от центра Земли до Северного полюса [10] .

Теперь рассмотрим высшую точку пирамиды, которая расположена ближе к небесам, чем крыша 40-этажного здания. Истинная высота пирамиды, от низшей точки до высшей, составляет 146,59 метра, и если вы разделите периметр на удвоенную высоту, то получите 3,1416 — число пи [11] . Таким образом, геометрические формы Великой пирамиды представляют собой точную модель Северного полушария Земли в масштабе 1:43 200 .

Но и это еще не все. Великая пирамида расположена в центре самого большого континента Земли, а ее северо-западная и северо-восточная диагонали точно соответствуют направлению протоков Нила, очерчивающих дельту великой реки . Если эти протоки не изменили своего направления со времен строительства пирамид, тогда это указывает на символическую связь ориентации Великой пирамиды с ландшафтом Нижнего (или Северного) Египта.

Традиционная наука не отвергает этих фактов, а просто рассматривает их как случайное совпадение. По мнению ученых древним египтянам был неизвестен диаметр Земли, и поэтому они не могли заложить эту информацию в любое рукотворное сооружение. Эта точка зрения является абсолютно неприемлемой и свидетельствует лишь о необыкновенном упрямстве египтологов. Должны ли мы без колебаний принять их взгляд на прошлое, в соответствии с которым древний человек был не способен усвоить такие сложные научные понятия?

Великая пирамида, вне всякого сомнения, представляет собой уникальный исторический артефакт, однако точные геометрические соотношения характерны не только для ее внешних размеров. Примером тому может служить камера Царя — пустая, облицованная гранитом комната в верхней части пирамиды, — которая рассматривается египтологами как усыпальница фараона, поскольку в ней расположен каменный ящик без крышки из темного гранита, который принято считать гробом или саркофагом. Внимательно изучив размеры камеры, мы приходим к выводу, что в ее геометрии присутствуют соотношения 2:5:3 и 3:4:5, характерные для треугольников, открытие которых приписывается Пифагору, знаменитому греческому математику шестого века до нашей эры . На эти соотношения впервые обратил внимание не свободомыслящий «пирамидолог», а уважаемый египтолог сэр Уильям Мэтью Флиндерс Петри (1853–1942), который в 1881 году провел тщательнейшее исследование пирамид и храмов Гизы (см. главу 4).

Поперечный разрез Великой пирамиды.

1 — камера Царя, 2 — вентиляционная шахта, 3 — камера Гантербринка, 4 — камера Царицы, 5 — камера Дэвисона, 6 — большая галерея, 7 — входной коридор, 8 — естественный холм, 9 — выровненная скала, 10 — подземная камера.

Перечень необычных фактов, связанных с Великой пирамидой, поистине бесконечен. И вряд ли хоть один из них можно рассматривать как совпадение, в чем хотят убедить нас ортодоксальные египтологи. Логичнее предположить, что пирамида несет в себе послание, предназначенное для будущих поколений. Посредством универсального языка науки древние египтяне попытались увековечить свои глубокие знания геодезии, геометрии, метрологии и гармонических пропорций.

Можно лишь изумляться выдающимся достижениям этих людей, которые заставляют нас задаваться вопросом: откуда взялись эти знания и эта мудрость? — То есть кто на самом деле построил Великую пирамиду? Египтологи уверяют нас, что это гробница фараона, и приводят довольно уязвимые доказательства того, что она была построена по приказу фараона Хуфу (или Хеопса, как называли его греки) в самом начале периода правления Четвертой Династии (примерно 2596–2573 год до нашей эры) [12] . Они также утверждают, что вторая пирамида построена для фараона Хафры, или Хефрена, (примерно 2550–2525 год до нашей эры), а третья пирамида для наследника Хафры Менкаура, который правил с 2512 по 2484 год до нашей эры.

В отсутствие доказательств противного никто не может утверждать, что Хуфу, Хафра и Менкаур не были каким-то образом связаны с сооружением трех пирамид. Можно привести множество фактов, подтверждающих, что некрополь на плато Гиза обязан своим существованием этой династии, эпоха правления которой осталась в истории Египта как Древнее Царство (2700–2137 год до нашей эры). Непонятно только, откуда у строителей пирамид взялись такие обширные технологические знания всего через пятьсот с лишним лет после того, как под властью первого фараона объединился Верхний и Нижний Египет.

План плато Гиза.

1 — пирамида Менкаура, 2 — храм долины Менкаура, 3 — пирамида Хафры, 4 — погребальный храм Хафры, 5 — храм долины Хафры, 6 — дорога, 7 — Сфинкс, 8 — храм Сфинкса, 9 — великая пирамида Хуфу, 10 — погребальный храм Хуфу.

Само существование Великой пирамиды свидетельствует о высокоразвитой культуре египтян. Ни одну деталь в ней невозможно приписать случайности или совпадению. Этот памятник был сооружен для того, чтобы увековечить прошлое его строителей, и это прошлое свидетельствует о том, что они были наследниками универсального знания и мудрости, результата многих тысячелетий эволюции и постижения окружающего мира.

Если это действительно так, то соседство пирамиды со Сфинксом и мегалитическими храмами тоже нельзя считать совпадением. Вне всякого сомнения, это послание, которое можно перевести следующим образом:

То, что мы воплотили в камне, а вы теперь изучаете, есть выражение и прославление того, что было нам вручено теми, кто воздвиг это священное плато в самом начале времен, в Эру Богов. Пусть это станет им памятником.

Фантазия? Многие подумают именно так, однако в древних источниках открыто говорится о великих знаниях и великой мудрости, заключенных в конструкции Великой пирамиды. Так, например, в манускрипте, приписываемом арабскому путешественнику десятого века аль-Масуди и основанном на ныне утерянной коптской рукописи (см. главу 3), сказано следующее:

«…Письменные свидетельства о его мудрости, о достижении наук и искусств… [а также] сведения, касающиеся счета и измерений, дабы сохранились они на пользу тем, кто сможет их уразуметь… [и кроме того] расположение звезд и их циклы, а также хроники прошлого [и] события грядущих времен» .

На мой взгляд, это убедительное свидетельство в пользу гипотезы, что древние египтяне унаследовали свою мудрость от более древней культуры, которая сумела передать им факел знаний, прежде чем исчезнуть с лица земли. Как мы уже убедились, все факты указывают на то, что древние боги жили в Египте в период между 12 500 и 9500 годом до нашей эры. Именно они высекли из камня Сфинкса и построили мегалитические храмы Гизы. Именно они достигли того высокого уровня развития, который воплотился в конструкции Великой пирамиды. В этом мы можем быть уверены. Но что еще они оставили миру?

Тайны недр

По мере приближения следующего тысячелетия плато Гиза дарит нам все больше и больше великих открытий. Самым удивительным из них можно считать клиновидное подземелье под Сфинксом, состоящее из цепочки скрытых камер естественного происхождения. Впервые они были обнаружены во время сейсмической эхолокации скальной породы в процессе выполнения двух экспериментальных поисковых программ. Одной из этих программ (1991) руководил геофизик Томас Добеки, а другую (1996) координировал университет Флориды совместно с Фондом Шора (см. главу 12).

Мифы и легенды эпохи фараонов рассказывают о целом подземном мире, спрятанном под плато Гиза. Современные экстрасенсы, оккультисты и мистики Нового века («New age») твердо верят в существование подземной сети тайных коридоров и неизвестных комнат. Они называют эту хтоническую, или подземную, область Зал Знаний или Камера Инициации и утверждают, что в ней хранится тайная мудрость и знания, спрятанные от мира древнейшей культурой Египта.

И вновь эти смелые догадки находят подтверждение в древних источниках. Так, например, римский историк Ам-миан Марцеллин (360–390 г. нашей эры) после рассказа о египетских пирамидах добавляет:

«Есть там подземные переходы с извилистыми поворотами и тупиками, которые построили в разных местах те мудрецы, которые предсказали наступление Потопа. Таким способом они вознамерились сохранить память об их тайных церемониях …»

Что это за «тайные церемонии», которые требовалось сберечь от Потопа? Что же на самом деле находится под Великим Сфинксом? Что это за загадочные «переходы», соединявшиеся с ранее неизвестными камерами, которые были обнаружены при помощи сканирующих приборов в 90-х годах двадцатого века? Неужели геофизики, работавшие над этими проектами, действительно зарегистрировали эхо древних богов, коллективная память которых все еще спит под известняковым основанием плато Гиза?

Глаза Сфинкса прикованы к оранжевому диску солнца, шаром из жидкого пламени висящему над восточным горизонтом, и меня охватывает чувство ожидания. Теперь, когда мир неумолимо приближается к Эре Водолея, уместно вспомнить, что со времен окончания Эры Льва звездный полог сместился почти на 180 градусов, или на половину прецессионного цикла. Впервые с тех давних времен звездное небо над нашей головой является зеркальным отражением того неба, за которым могли наблюдать те, кто построил Великого Сфинкса [13] .

Ожидание восхода солнца — это все равно что ожидание сигнала воображаемого небесного будильника. Что он предвещает? Раскрытие тайн, спрятанных в камерах под Сфинксом? В таком случае мы должны как можно больше узнать о почти враждебном для нас мире тех, кто построил их. Нужно выяснить, кто они, какое влияние они оказали на человечество, какова их судьба и какими технологиями они владели, — и только тогда у нас появится шанс осмыслить наследство, которое древние боги оставили людям.

Глава вторая ПОДРАЖАЯ ДРЕВНИМ

Великую пирамиду вряд ли можно назвать самым сложным инженерным сооружением Древнего мира. Тем не менее технология ее возведения является одной из самых трудных загадок для современной науки. Немногие решатся отрицать, что пирамида стала результатом длившихся на протяжении 150 лет строительных экспериментов, начатых с возведения в 2678 году до нашей эры неподалеку от Саккары знаменитой ступенчатой пирамиды фараона Третьей Династии Джосера. Тем не менее совершенно очевидно, что при строительстве Великой пирамиды — и двух ее соседей, пирамид Хафры и Менкаура, — применялись элементы математики, инженерного дела и технологии, значительно превосходящие те, что можно обнаружить в ее разнообразных предшественницах. Откуда взялись эти дополнительные знания? Являются ли они результатом использовавшегося на протяжении столетий метода проб и ошибок или они имеют совсем другой источник — например, тайную школу, придерживающуюся традиций древних богов?

Известному американскому египтологу Марку Ленеру предложили построить масштабную модель настоящей пирамиды на плато Гиза для съемок телевизионного сериала компаний ВВС и NOVA/WGBH-Boston под названием «Тайны забытых империй». Для выполнения этой масштабной задачи Ленеру отвели всего три недели и разрешили использовать только примитивные инструменты и древние приспособления для того, чтобы передвигать, поднимать и ставить каменные блоки на место. Современную технологию можно было использовать только для резки каменных глыб и доставки на строительную площадку, но затем следовало применять лишь методы, которые были доступны древним строителям.

Вырезав и обтесав 186 известняковых блоков весом от 750 до 3000 килограммов, рабочие при помощи веревок перетащили их на нужное место. Затем с помощью деревянных салазок и катков блоки подняли по наклонной плоскости, сделанной из тафлы — желтовато-коричневой глины из пустыни, смешанной с осколками известняка и гипсом. Деревянные брусья составляли прочную опору, а вода из Нила служила эффективной смазкой. Так Ленер выяснил что от 12 до 20 человек способны втянуть наверх 2-тонный блок .

На верхних рядах, где подвижность была ограниченна, рабочие использовали рычаги и скоординированные усилия, чтобы протащить каменные блоки через прямые углы сооружения. По завершении этого этапа ступенчатая пирамида была облицована обтесанными плитами, образовавшими ее грани с уникальным 52-градусным углом наклона, и увенчана пирамидальной вершиной. Ориентация по оси север — юг была выполнена при помощи вычислений, основанных на траектории движения солнца по небосводу (хотя древние египтяне, вероятно, использовали для получения того же результата видимое вращение звезд вокруг небесного полюса).

Все работы были выполнены за отведенные три недели и результат выглядел потрясающе. Марк Ленер и его команда заслуженно радовались успеху, сравнявшись в инженерном искусстве со своими предшественниками времен Древнего Царства. По словам Ленера, «этот ограниченный эксперимент со всей очевидностью показал, что пирамиды являются делом человеческих рук, результатом огромного опыта и необыкновенного мастерства, но без каких-либо тайных ухищрений » — шпилька в адрес тех пирамидологов, которые настаивают на неких утраченных знаниях, лежавших в основе строительства Великой пирамиды.

Миниатюрная пирамида, возведенная Ленером и его ликующей командой, представляла собой «крошечную часть» той несравненной мощи, которая нашла выражение в остальных пирамидах Гизы — и действительно, ее можно разместить на вершине Великой пирамиды. Несмотря на это признание, наблюдатель должен был поверить, что секреты технологии древних египтян раскрыты и что при наличии времени, денег и необходимого опыта любой человек, обладающий толикой здравого смысла, способен повторить достижения далеких предков.

У любого непредвзятого зрителя, который с воодушевлением смотрел необыкновенно занимательный телесериал, впервые показанный в 1996 году, возникало ощущение, что его вводят в заблуждение в отношении достижений специалистов, участвовавших в каждой из программ. Сооружение трилитона в Стоунхендже, имитация полигональной каменной кладки инков, установка египетского обелиска или строительство пирамиды — во всех этих случаях возникало навязчивое ощущение, что показанные копии по своему масштабу не идут ни в какое сравнение с грандиозными реальными объектами. Создавалось впечатление, что исполненные благих намерений и высококвалифицированные группы специалистов просто подражают древним, причем во всей этой затее чувствовался некий оттенок непочтительности. Конечно, в их распоряжении было всего лишь три недели, однако самоуверенные заявления этих ученых как бы принижают и даже высмеивают достижения древних.

Чего не учли эти люди? Какими знаниями обладали древние инженеры, — знаниями, о которых мы пока лишь мечтаем? Почему такие чудеса света, как Великая пирамида, представляются нам не просто грудой обтесанных камней, поставленных один на другой, а священными объектами, пробуждающими эмоции и вызывающими отклик в наших душах?

Понять мистическое мышление строителей пирамид времен Древнего Царства достаточно трудно. Тем не менее попытка объяснить их необыкновенные возможности с учетом того, что некоторые из древнейших построек Гизы на несколько тысяч лет старше, чем их похожие на часовых соседи, уводит нас в зыбкую область догадок и предположений.

Построенные великанами

Некоторые каменные блоки, использованные при сооружении Храма долины, больше грузового контейнера и тяжелее дизельного локомотива. Тем не менее, несмотря на такие размеры и вес, строители храма смогли высечь их из скального основания вокруг Сфинкса и переместить на расстояние до 75 метров, где они находятся в настоящее время. Явная необычность этой задачи, не говоря уже о непреодолимых технических трудностях, с которыми должны были столкнуться древние строители, делает ее просто немыслимой.

Еще более удивительным можно считать тот факт, что согласно общепринятой теории до Века Пирамид египтяне не использовали при строительстве больших каменных блоков. В период, который ученые называют архаическим, то есть при двух первых династиях фараонов, примерно с 3100 по 2700 год до нашей эры, храмы сооружались исключительно из глиняных кирпичей длиной 24 сантиметра, шириной 10 сантиметров и высотой от 5 до 7 сантиметров . Таким образом, мы должны поверить, что всего лишь за 120 лет древние египтяне перешли от примитивных глиняных кирпичей к каменным блокам весом от 100 до 468 тонн и длиной до 9 метров. Эта точка зрения выглядит абсурдной — и особенно с учетом того, что строители пирамид из Пятой Династии (2480–2340 г. до нашей эры) вернулись к использованию меньших по размеру каменных блоков, а в период правления Двенадцатой Династии (1991–1786 г. до нашей эры) египтяне снова стали применять глиняные кирпичи для сооружения своих гробниц-пирамид.

Почему строители Храма долины — или любого другого мегалитического сооружения Египта — должны были или стремились применять при строительстве поражающие своими гигантскими размерами каменные блоки? Египтологи обычно обходят этот вопрос, и официальная точка зрения состоит в том, что циклопическая каменная кладка является стандартным стилем Древнего Царства. Для них фараоны Века Пирамид были просто мегаломанами, которые не мелочились не только при выборе гробниц, но и при возведении погребальных храмов.

Такие легкомысленные заявления не имеют ничего общего с истиной, поскольку не в состоянии объяснить, зачем архитектору использовать при строительстве храма 100—200-и даже 400-тонные блоки, когда гораздо легче иметь дело с камнями, которые весят в 100 раз меньше. Каменные блоки весом всего в две тонны — как те, из которых сложены стены Великой пирамиды — позволяют получить такой же грандиозный результат, памятник величию фараона и одновременно дом для богов. Несомненно, существовала конкретная причина применения гигантских блоков. В чем же тут дело?

Вид изнутри Храма долины Хафры.

Может быть, из циклопических каменных блоков легче возводить сооружения — ведь современные строители упрощают себе задачу, используя стандартные бетонные конструкции? Или для применения гигантских глыб была другая причина?

На данном этапе важнее, однако, выяснить, каким образом древние строители перевозили 100- и 200-тонные блоки, поворачивали их и устанавливали на место. Даже сегодня транспортировка конструкций такого размера и веса представляет собой сложную техническую задачу. До 70-х годов двадцатого века грузоподъемность самого мощного строительного крана составляла 100 тонн. С тех пор были изобретены подъемные механизмы, способные поднимать грузы весом до 250 тонн, хотя это и достигалось использованием огромных противовесов. В последние годы были сконструированы гигантские передвижные краны грузоподъемностью 1000 тонн , что соответствует весу самых тяжелых конструкций, которые когда-либо использовались при строительстве [14] . Однако все эти достижения не могут объяснить, каким образом строители Храма долины смогли возвести стены из циклопических блоков высотой до 12 метров.

Египтологи, разбиравшиеся в древней технологии строительства, предположили, что такие сооружения, как Великая пирамида и Храм долины, возводились с помощью особой методики. Для этого насыпали наклонные пандусы из утрамбованной земли, возможно, усиленные деревянными брусьями, до уровня постоянно растущих стен здания. Каменные блоки помещались на салазки и катки и втягивались наверх специальными бригадами людей, которые располагались с другой стороны сооружения, пока не достигали нужной высоты. Считается, что примерно так же строилась Великая пирамида и ставились на место сарсеновые перемычки Стоунхенджа . По мере того как увеличивалась высота стен, земляная насыпь должна была удлиняться, чтобы сохранялся оптимальный угол наклона. В условиях ограниченной по размерам строительной площадки это становилось неудобным, и поэтому считается, что насыпи не только становились длиннее, но и окружали строящееся здание как гигантская винтовая лестница.

А как гигантские каменные блоки приподнимали с салазок и катков, поворачивали и устанавливали на место? Ученые предполагают использование лесов, пандусов и даже лебедок (то есть кабестанов) подобных тем, что применял итальянский художник эпохи Возрождения Доменико Фонтана, чтобы установить 327-тонный египетский обелиск перед базиликой Св. Петра в Риме в 1586 году. Для получения нужной подъемной силы потребовалось 40 лебедок, а также 800 человек и 140 лошадей. Тем не менее все эти предположения являются чистым вымыслом [15] . Подобные технические задачи считаются сложными и в наше время, и поэтому поражает воображение одно лишь осознание того, что Храм долины является продуктом культуры, достигшей своего расцвета за 8000 лет до нашей эры.

Египетские рабочие, передвигающие большую каменную статую при помощи веревок, салазок и катков.

Удивительные технические возможности древних строителей отрицать бессмысленно. Однако это не объясняет, как они с удивительной легкостью возводили такие сооружения, как Храм долины, и почему они использовали при строительстве 200-тонные блоки. Храм долины выглядит почти чужаком в окружающей его технологической среде. Тот, кто построил его, мыслил не так, как мы. У этих людей были другие жизненные приоритеты. У нас другое мышление, и мы можем лишь гадать, какие причины заставили их обратиться к кладке из гигантских каменных блоков .

Нас хотят убедить, что эта древняя раса использовала знакомые нам методы строительства, в том числе мускульную силу 4000 человек, тогда как есть все основания предполагать, что применялась и нетрадиционная технология, секреты которой давно утеряны. Некоторые древние легенды, передававшиеся из поколения в поколение христианами-коптами, прямыми потомками древних египтян, прямо говорят об этих неизвестных традициях. Однако попытка исследования этих легенд уводит нас в мир иррационального.

Глава третья РАССКАЗ СТАРОГО КОПТА

Среди тесных и грязных улиц Старого Каира затеряны неприметные церкви, которыми на протяжении последних 1500 лет пользуется древняя коптская община. Одни из них почти полностью разрушились, другие стали жертвой мародеров, которые осквернили примыкающие к ним кладбища в поисках того, что представляет хоть какую-то ценность на черном рынке. Тем не менее, несмотря на свой унылый вид и дурную репутацию, эти древние дома Господа излучают некий дух тайны, поддерживающийся их хранителями, которые вполне могут быть прямыми потомками строителей пирамид Гизы.

Несмотря на враждебность коптской веры исламу, многие арабские путешественники были убеждены, что старейшины и священники этого племени сохранили древние предания, способные пролить свет на мудрость древних египтян, чьи загадочные письмена и вырезанные в камне барельефы будили воображение, намекая на загадки и тайны. Многие из этих странствующих историков специально посещали Старый Каир в надежде, что смогут убедить коптских священников раскрыть тайны, связанные со строительством пирамид в Гизе.

Свидетельства аль-Масуди

В ней, в частности, рассказывается, что во время пребывания в Каире Масуди наткнулся на очень необычную историю, которая стала известна во время знаменитой встречи Ахмада ибн Тулуна, правителя Египта в период с 868 по 877 год, и неизвестного коптского старейшины, вполне возможно, входившего в число таинственных священников Старого Каира. Этот человек попросил аудиенции у Тулуна, намереваясь встать на защиту подвергавшейся гонениям коптской веры, последователи которой притеснялись арабскими властями. Говорят, что в процессе продолжительной беседы Тулун был тронут мудростью и твердостью старого копта, который поделился своими знаниями об истоках реки Нил и, что более важно, о строительстве «великих пирамид» Гизы .

В одной из версий этой книги, дошедшей до нас в виде приложения к трехтомному труду британского исследователя полковника Говарда Вайза («Operations Carried on at the Pyramids of Gizeh», 1837), Масуди рассказывает, что пирамиды построил древний царь Саурид ибн Салук (или Сурид бен Шалук), живший за 300 лет до Великого потопа. По легенде ему не давал покоя сон, в котором он увидел, что «…земля опрокинулась, а ее обитатели неподвижно лежат на ней» и «что звезды в смятении покинули пути свои и со страшным шумом падают с неба» . Саурид никому не рассказал о своем сне, но затем сон повторился, и теперь царь видел, как прежде неподвижные звезды спускаются на землю в виде белых птиц, хватают людей и уносят в расщелину между двух огромных гор, которая захлопывается за ними .

Отправившись в храм Солнца — предположительно храм бога Солнца Ра в Гелиополе, — царь переночевал там, а утром призвал к себе верховных жрецов 130 номов, или провинций, Египта. Услышав рассказ Саурида, самый старый жрец, по имени Филимон, или Иклимон, сказал, что тоже видел странный сон. Это случилось год назад, и во сне ему привиделась та же самая катастрофа. Однако, по мнению жреца, после катастрофы «на небеса вернется прежний порядок» — другими словами, все станет на свои места .

Желая понять характер грядущей, катастрофы, Саурид приказал жрецам обратиться за советом к звездам. Распоряжение было с готовностью исполнено, и по возвращении жрецы рассказали встревоженному царю, что землю ждет Великий потоп, который уничтожит большую часть суши. Еще один арабский писатель, Ахмад аль-Макризи, приводит другую версию этой легенды, согласно которой кроме потопа «из знака Льва вырвется огонь и поглотит мир» .

Услышав эти предсказания, царь Саурид приказал построить «пирамиды», а «пророчество священнослужителей повелел начертать на столбах и больших каменных плитах» .

Внутрь пирамид он поместил клады и другие ценные вещи «вместе с телами своих предков». Священнослужителям он приказал оставить там (по свидетельству аль-Макризи в подземных переходах) «письменные свидетельства о его мудрости, о достижении наук и искусств», а также записи, «содержащие все области знаний», в том числе «названия и свойства лечебных растений, сведения, касающиеся счета и измерений» .

Такова суть старой коптской легенды о происхождении пирамид Гизы, пересказанной Масуди. Другие арабские авторы, например историк девятнадцатого века Ибн Абд Аль-хокм, а также уже упоминавшийся аль-Макризи, включали различные варианты этой истории в свои труды, причем последний ссылался на известного писателя Ибрагима ибн Вазиф-шаха .

Сам царь Саурид, по всей видимости, был вымышленной личностью, использовавшейся для того, чтобы связать воедино разрозненные сведения относительно обстоятельств сооружения пирамид. Многие из этих утверждений представляют собой смесь фактов и вымысла, но упоминания об опустошивших Египет потопе и огне, как я уже неоднократно пытался продемонстрировать, почти наверняка являются дальним отголоском геологических катаклизмов и климатических изменений, в том числе сильнейшего наводнения, которые сопровождали окончание Ледникового периода .

Связь между эпохой, закончившейся огнем и наводнением, и созвездием Льва, наиболее ярко изложена в тексте коптского папируса, который был найден при странных обстоятельствах в монастыре под названием Абу-Хормес. Рукопись была переведена на арабский коптскими священниками и впоследствии вошла в книгу, написанную историком аль-Кодаи в 847 году. В папирусе утверждалось, «что потоп случился, когда сердце Льва вошло в первую минуту головы Рака на заходе звезды» . В древности «сердцем Льва» называли Регул, самую яркую звезду в созвездии Льва, расположенную точно на эклиптике, или видимой траектории движения Солнца по небосводу. Поскольку созвездие Рака следует за созвездием Льва только в прецессионном цикле (в годичном цикле созвездие Рака, наоборот, предшествует созвездию Льва), то эта легенда содержит, по всей вероятности, не только память об исторических событиях, но и об их временных рамках.

По моей просьбе инженер-электронщик Родни Хейл ввел астрономическую информацию, содержащуюся в папирусе Абу Хормеса, в компьютерную программу «Skyglobe 3.6». В результате с достаточной степенью точности удалось вычислить, что восход самой яркой звезды созвездия Льва на восточном горизонте непосредственно перед восходом Солнца в день весеннего равноденствия в последний раз можно было наблюдать в 9220 году до нашей эры [16] . Когда звезда Регул, или «сердце Льва», перестала всходить вместе с Солнцем в день весеннего равноденствия, это послужило сигналом астрономам-жрецам Египта, что Эра Льва закончилась и что Эра Рака либо приближается, либо уже вступила в «первую минуту» небесной дуги. Таким образом, при помощи этой астрономической информации автор коптского папируса указывает довольно точную дату затопившего Египет наводнения. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в главе 15.

Панорама восточного горизонта, какой ее можно было наблюдать от Великого Сфинкса перед восходом солнца в день весеннего равноденствия в 9220 году до нашей эры, последнем году, когда звезда Регул в этот день всходила вместе с Солнцем.

На расстоянии полета стрелы

Аль-Масуди описывал не просто происхождение пирамид в Гизе, но их конструкцию. По его свидетельству каменные блоки, которые применялись не только для возведения пирамид, но и образовывали широкие площадки вокруг каждой из них, перевозились следующим образом:

«При выполнении этих работ листья папируса или бумаги, на которых были нанесены метки, накладывались на вырезанные в каменоломне блоки; после удара блоки один раз перемещались на расстояние полета стрелы (около 150 кубитов), постепенно приближаясь к пирамидам. В центры камней, из которых выкладывались площадки, были вставлены железные прутья; они проходили через верхние блоки и крепились расплавленным свинцом» .

Вполне объяснимо, что величественная природа Великой пирамиды, открыто воспетая в 820 году подданным халифа аль-Мамуна (незадолго до правления Тулуна), привела к появлению многочисленных домыслов относительно методов ее строительства. Почти 200 лет арабы изумлялись этому великому чуду света, однако и копты из Старого Каира, и их арабские властители не были ничем ограничены в своих рассуждениях о невероятных приемах древних строителей. Одно лишь присутствие 70-тонных гранитных блоков в камере Царя вызывало изумление наблюдателей и наводило на мысль о вмешательстве сверхъестественных сил. Для людей того времени Великая пирамида должна была казаться делом рук расы существ если не сверхъестественных, то, по крайней мере, обладавших магическими способностями, выходившими за рамки человеческих возможностей.

Может быть, именно поэтому коптские священники из Старого Каира, признанные потомки древних египтян, были вынуждены выдумывать такие странные истории? Неужели все так просто: невежественные копты или арабы призывали на помощь сверхъестественные силы для объяснения того, что было выше их понимания — или у этих легенд есть реальная основа?

Обратимся к фактам.

При анализе таких псевдоисторических трудов, как сочинение аль-Масуди, ученые вправе отметать подобные бездоказательные заявления как чистый вымысел, в основе которого в данном случае, возможно, лежит желание коптов упрочить авторитет своих благородных предков. Совершенно очевидно, что гипотеза об использовании строителями пирамид некой разновидности звуковой левитации для перемещения каменных блоков выглядела полной чепухой.

Однако аль-Масуди был не так прост. Следующие поколения историков называли его «Геродотом арабского мира» — причем, по мнению известного арабиста Рейнольда А. Николсона, «вполне справедливо» . Кроме того, арабский писатель Ибн Кхалдун называет аль-Масуди «имамом историков» . Поэтому вряд ли он слепо верил всем рассказам, не получив каких-либо доказательств их правдивости.

Какую же информацию мы можем извлечь из рассказа старого копта?

Может быть, эту тему не стоит затрагивать, но мне кажется привлекательной идея, что представители древней египетской культуры, создавшие Сфинкса, а также их потомки, построившие пирамиды, умели возводить циклопические сооружения при помощи неизвестной современному человеку технологии. Что, если эти люди обладали возможностями, которые нам даже трудно представить? Что, если древняя раса умела управлять силами природы такими методами, о которых ничего не известно современной науке? С уверенностью можно утверждать лишь одно древние египтяне могли без особого труда перемещать 200-тонные и даже 468-тонные каменные блоки, а Великая пирамида свидетельствует о глубоких знаниях геометрии Пифагора и метрологии, о знакомстве с точным значением числа пи, а также с геодезическими измерениями земной поверхности. Все эти науки процветали в эпоху египетских фараонов, но затем были забыты всеми, кроме ограниченного числа посвященных, знакомых с тайными обрядами. Возможно ли, что люди когда-то обладали знаниями и в области звуковых колебаний, которые затем были утеряны навсегда?

Поддержка со стороны теософии

Гипотеза, что древние египтяне могли передвигать каменные глыбы при помощи силы звука, не нова. О ней часто упоминали авторы оккультных трудов как о свидетельстве того, что строители пирамид унаследовали высокий уровень технологии от более древней цивилизации, например от жителей погибшего континента Атлантида, о котором писал греческий историк Платон. В 1908 году одна философствующая дама по имени Анни Безант, последовательница Теософского общества, основанного в 1875 году Еленой Петровной Блаватской, писала в своей книге «Происхождение человека»:

«… Эти камни [использовавшиеся при строительстве «циклопических» сооружений и «могучих пирамид Египта»] поднимались не посредством мускульной силы, а при помощи хитроумных аппаратов, далеко превосходящих все современные устройства: они были придуманы теми, кто изучил силы земного притяжения и научился управлять ими, так что камни становились невесомыми и поднимались в воздух, чтобы затем простым прикосновением пальца стать на подготовленное для них место» .

Другой ученик Блаватской, А. П. Спиннет, пришел к аналогичным выводам в вышедшей в 1924 году книге «Пирамиды и Стоунхендж»:

«Перемещение огромных камней, из которых сложено это сооружение, а также само строительство Великой пирамиды можно объяснить лишь использованием для этих целей знания сил природы, которое было утеряно человечеством в процессе вырождения египетской цивилизации и средневекового варварства и которое еще не восстановлено современной наукой …Специалисты, руководившие их строительством [то есть пирамид], управляли процессом при помощи частичной левитации используемых камней» .

Неизвестно, на чем основывались взгляды теософов конца девятнадцатого и начала двадцатого века — на переводах свидетельств аль-Масуди или на мистических откровениях мадам Блаватской. Эти заявления важны лишь в том отношении, что они добавляют веса гипотезе о том, что древние египтяне обладали технологией, значительно превосходящей современную.

Жрецы Уна

Какими бы странными и революционными ни выглядели эти идеи, они никогда не подвергались проверке фактами. Несмотря на этот недостаток, они легли в основу романа английского писателя Уолтера Оуэна, который по странной прихоти судьбы помог воспитать новое поколение исследователей, убежденных в существовании утерянной египетской технологии использования звуковых колебаний.

Оуэн был убежден, что с древних времен в формировании западной цивилизации важную роль играли оккультные, или тайные, традиции, и использовал эту идею в своей книге «Есть многое на небе…», изданной в 1947 году. Действие романа разворачивается в одной из частных библиотек Буэнос-Айреса, и главный герой, пытающийся доказать влияние тайного братства на историю человечества, читает отрывки из реальных или вымышленных книг оккультного или религиозного характера.

В один из моментов Оуэн обращается к Древнему Египту и приводит следующее заявление из вымышленной книги, названной «Hieratica» Хамарсиса Александрийского:

«Не подлежит сомнению, что в древности жрецы Уна [библейское название Гелиополя в Нижнем Египте] владели удивительным искусством подчинять себе стихии и творить чудеса, рассказы о которых дошли до наших дней… при помощи магических заклинаний они вызывали бури, а для возведения своих храмов переносили по воздуху камни, которые не сможет поднять и тысяча человек» .

На этом все могло закончиться, если бы не безответственность писателя по имени Десмонд Лесли, который в соавторстве с «контактером» Джорджем Адамски написал книгу «Летающие блюдца приземлились», впервые вышедшую в свет в 1953 году и ставшую бестселлером во многих странах мира.

В главе, которая называется «Сила и Пирамиды», Лесли цитирует слова «жрецов Уна» из книги Оуэна как свидетельство применения акустической левитации в Древнем Египте, не подозревая, что это чистая выдумка . Более того, Лесли ошибочно приписывает это свидетельство не вымышленному труду «Hieratica» Хамарсиса Александрийского, а «Магии халдеев», реальной и авторитетной книге по средневековой мифологии, автором которой был известный французский ученый Шарль Ленорман (1802–1859) и которая впервые была издана в середине XIX века [17] . Эта грубейшая ошибка Лесли осталась незамеченной, результатом чего стали многочисленные неточности специализирующихся на древних загадках и тайнах авторов, которые продолжали включать в свои книги свидетельства «жрецов Уна» Оуэна, не потрудившись проверить, действительно ли эта цитата содержится в «Магии халдеев» Шарля Ленормана. Использование вымышленных свидетельств в качестве подтверждения гипотезы Масуди о том, что древние египтяне для перемещения каменных блоков использовали акустические колебания, привлекло к этой теории гораздо больше внимания, чем она, возможно, заслуживает.

Должен признаться, что на этой стадии исследований я еще не был убежден, что звук мог играть какую-либо роль в сооружении Храма долины или пирамид Гизы. Археологи продолжали настаивать, что нет смысла привлекать чудеса для объяснения того, что и так поддается объяснению — при наличии достаточного количества времени и людей пирамиды можно построить и известными методами. Я вполне мог бы согласиться с ними, если бы не обнаружил убедительные доказательства того, что строители пирамид действительно были знакомы с совершенной технологией обработки камня. Эти доказательства заставляют совсем по иному взглянуть на рассказ старого копта.

Глава четвертая НЕВЕРОЯТНАЯ ТОЧНОСТЬ

Ненастным ноябрьским днем 1880 года юный и исполненный энтузиазма англичанин, привлеченный загадками и тайнами великих пирамид, сел на пароход, отправляющийся в Каир. Он намеревался предпринять невиданное по глубине и масштабу исследование храмов и памятников плато Гиза. Вместе с самыми современными измерительными приборами он взял с собой. достаточный запас продовольствия и оборудования, чтобы выжить в жаркой, безлюдной и враждебной пустыне, где нападения бандитов на европейских путешественников считались обычным делом.

Сэр Уильям Мэтью Флиндерс Петри (1853–1942) увлекся Египтом еще в нежном возрасте. Его отец, инженер Уильям Петри, был горячим поклонником Чарльза Пиацци Смита, знаменитого королевского астронома Шотландии, который в 60-х годах девятнадцатого века привлек внимание к Великой пирамиде, издав книгу «Наше будущее в Великой пирамиде» и приведя убедительные доказательства давней теории о том, что конструкция и размеры пирамиды отражают геодезические данные, касающиеся размеров Земли. Однако Смит не мог приписать подобные достижения инженерной мысли древним египтянам, о которых Библия отзывалась с некоторым пренебрежением, и поэтому он пришел к выводу, что строителей пирамид вдохновлял сам Господь — точно так же, как он вдохновил Ноя на постройку ковчега во время Потопа или Моисея на сооружение Ковчега Завета. Подобные рассуждения, в свою очередь, побудили шотландского «пирамидолога» по имени Роберт Мензис выступить с заявлением, что внутренние размеры Великой пирамиды являются закодированными пророчествами, в которых описаны события прошлого, настоящего и будущего, в том числе и второе пришествие Христа.

Такое несчастливое стечение обстоятельств привело к тому, что теории Смита относительно геометрии пирамид стали сваливать в одну кучу с безумными идеями Мензиса о библейских пророчествах. Революционные открытия Смита были отвергнуты сообществом египтологов как абсурдные и осмеяны в прессе. Несмотря на все эти насмешки, на Флиндерса Петри в высшей степени необычные утверждения Смита произвели огромное впечатление. Он решил пойти по пути учителя отца и либо подтвердить, либо окончательно опровергнуть теории Смита.

Петри испытывал страсть к памятникам Древнего Египта, чувствуя себя обязанным сохранить чудеса прошлого, а не эксплуатировать их ради собственной выгоды — именно за это он подвергал резкой критике своих современников. Так, например, он пришел в ужас от взрывных работ среди руин Храма Сфинкса, которые проводились под руководством так называемых египтологов, убежденных, что под землей, в тайной камере, спрятаны сокровища, охраняемые механическими устройствами в человеческом облике. «Больно видеть, — писал он, — с какой скоростью уничтожаются все памятники и как мало внимания уделяется их сохранению» .

Прибыв в Гизу, Петри приступил к исследованию и тригонометрической съемке всего искусственно выровненного плато. В целях достижения максимальной точности все данные многократно перепроверялись. Вот что писал сам Петри по этому поводу: «В результате этой огромной работы после соответствующих вычислений не осталось практически ни одного пункта, где погрешность достигала бы четверти дюйма [6,3 миллиметра], причем в большинстве случаев она не превышала одной десятой дюйма [2,5 миллиметра] ».

По завершении исследования плато Гиза Петри сосредоточил свое внимание на внутренности памятников и храмов — с такой же приверженностью к максимальной точности в измерениях. («Вместо того чтобы просто измерить расстояние между стенами, не обращая внимания на отклонения, я всегда использовал отвесы для обмера вертикальных поверхностей и уровни для горизонтальных» .) Он так увлекся этой кропотливой работой, что после ужина — когда мешавшие ему туристы уже удалялись — возвращался в темное внутренне пространство одной из пирамид и не выходил оттуда до самого утра, пока не всходило солнце .

Сам Петри нашел подтверждение давней теории — о том, что «угол наклона граней Великой пирамиды рассчитан так, чтобы радиус описанной около основания окружности равнялся высоте пирамиды» . Другими словами, пропорции сооружения точно отражали математическое значение числа «пи» . Кроме того, Петри подтвердил, что размеры камеры Царя свидетельствуют о знаний геометрии Пифагора .

Меньшинство, намного превосходившее современников

Нет смысла отрицать, что Петри испытывал благоговейный трепет перед строителями египетских пирамид. Он пришел к убеждению, что носители такой совершенной технологии принадлежали к «новой расе», правящей элите, которая в эпоху Древнего Царства руководила сооружением пирамид, храмов и памятников .

Что это была за «новая раса», так и осталось неясным, поскольку отличавшийся консервативными взглядами Петри рассматривал этих людей как немногочисленную группу избранных, обладавших технологиями, значительно превосходившими все то, что имелось у их современников. Они были руководителями строительства, определявшими буквально все — какой камень нужно использовать, какие инструменты применить, какие углы и размеры должны быть у возводимого сооружения. После того как все необходимые распоряжения были сделаны, завершение работы возлагалось на плечи рабочих, и такое положение дел заставляло Петри отмечать непростительные ошибки, которые наряду со свидетельствами необыкновенного мастерства встречались в таких сооружениях, как Великая пирамида. Так, например, Петри описывал точность разметки занимающего пять гектаров основания пирамиды как «триумф строительного искусства, когда величина ошибок не превышала толщины большого пальца» , но в то же время изумлялся «поразительной небрежности и неуклюжести» тех, кому было поручено завершить строительство . «Рядом с этими удивительными достижениями, — признавался он, — мы наталкиваемся на самые невероятные ошибки в нивелировании, облицовке, распиливании и сверлении» .

Петри пришел к убеждению, что «образцы необыкновенного мастерства, часто встречающиеся в древности, определялись не столько широким распространением знаний и навыков, сколько меньшинством тех, кто намного превосходил своих современников; любое участие этих людей приводило к созданию шедевра. Только так можно объяснить сочетание шедевров с грубой и даже неаккуратной работой, встречающейся среди зданий и памятников этого же периода» .

Что же это за «меньшинство, намного превосходившее современников», и что это за «новая раса», якобы существовавшая в Египте в незапамятные времена?

Археологические находки говорят в пользу гипотезы, что неизвестная раса, обладавшая беспрецедентными техническими знаниями, появилась в Египте еще в додинастическую эпоху, то есть примерно в 3500–3100 году до нашей эры. Захоронения в северных районах Верхнего Египта, датируемые концом этого периода, содержат «анатомические останки людей с гораздо большим объемом черепа и более высоких, чем коренное население этих мест» . Выдающийся египтолог Уолтер Эмери, детально изучивший додинастическое и династическое общество Египта, был настолько поражен этими открытиями, что в своей книге «Древний Египет», вышедшей в 1961 году, сделал следующий вывод:

«…Любое предположение, что эти люди произошли от древнего населения страны, не имеет смысла. Смешение двух рас вполне возможно, но процесс этот медленный, и он мог завершиться к моменту объединения страны, тогда как в течение всего архаического периода различия между цивилизованной аристократией и народными массами были очень заметны — особенно в отношении обычаев погребения. Только к концу правления Второй Династии мы сталкиваемся со свидетельствами того, что низшие слои общества перенимают архитектуру и погребальные обряды своих хозяев» .

Кем же были эти «хозяева»? Что это за правящая элита, отличавшаяся высоким ростом? Может быть, это и есть «новая раса» Петри, «меньшинство, намного превосходившее современников» и руководившее строительными работами Древнего Египта? Эмери отождествлял этих людей с Шемсу-Гор, последователями, или спутниками, бога с соколиной головой по имени Гор, которые согласно Туринскому Списку царей правили страной на протяжении громадного отрезка времени длительностью 13 420 лет, вплоть до восшествия на трон Менеса, первого из известных фараонов .

Таким образом, вывод Эмери наводит на мысль, что Шемсу-Гор были не только правящим классом в додинастическом Египте, но и потомками создавших Сфинкса древних богов, или нетеру, которые жили в эпоху Первого Времени, соответствующую прецессионной Эре Льва. Может быть, они также были искусными каменщиками и инженерами, «меньшинством, намного превосходившим современников», руководившим строительством пирамид в Гизе и заложившим основы египетской технологии обработки камня [18] ?

Пилы с алмазными зубьями

Помимо своих уникальных находок, связанных с передовой технологией, организацией общества и существованием правящей элиты в эпоху строительства пирамид, Петри также совершил и другие открытия, которые можно отнести к разряду неожиданных. Он обнаружил, что технология резки камня, применявшаяся при строительстве пирамид Гизы, соседних храмов и находившихся в них саркофагов, а также многих других каменных сооружений, была просто невероятной.

Возможная технология таких точных операций ставила Петри в тупик. Однако когда он обратил внимание на методы распила и сверления твердой вулканической породы, которая часто использовалась в эпоху Древнего Царства, то обнаружил неопровержимые свидетельства сложной технологии, уникальной для Древнего мира. Так, например, исследуя лишенный крышки саркофаг из красного гранита в камере Царя, он заметил на его внешней поверхности вертикальные и горизонтальные отметины, которые могли быть оставлены только необыкновенно длинной пилой. Кроме того, Петри обнаружил, что в углу северной части саркофага зубья пилы слишком сильно углубились в твердый гранит, в результате чего распил был начат снова. Во второй раз пила опять вошла слишком глубоко, и все пришлось начинать сначала. Затем вся поверхность была отполирована — в попытке скрыть следы ошибок . Аналогичные отметины от пилы были обнаружены на саркофаге второй пирамиды, а также на разнообразных гранитных блоках, разбросанных по плато Гиза .

Египтологи не отвергают предположение, что египетские каменщики времен Древнего Царства использовали бронзовые пилы. Однако, по их мнению, распиловка такого твердого камня осуществлялась исключительно при помощи абразива на основе песка. Помещенный между режущим инструментом и материалом абразив стачивал твердый камень — разумеется, при наличии соответствующего давления и движений. Петри соглашался, что каменщики Древнего Царства почти наверняка использовали этот метод для резки более мягкого камня, например алебастра или известняка, но считал, что данная технология неприменима для резки твердых магматических пород, таких, как черный базальт, красный гранит или крапчатый диорит.

Осмыслив свою находку, он выдвинул предположение, что бронзовые пилы длиной 2,7 метра должны были быть снабжены алмазными зубьями. По его оценке «характер отметин определенно указывает на алмаз как на режущий инструмент, и только редкость этого камня и отсутствие его месторождений в Египте не позволяют сделать такой вывод, и более вероятным следует считать использование некристализированного корунда [то есть сапфиров, рубинов и корундов] ».

Петри подтвердил существование таких инструментов с твердыми камнями, изучив диоритовые чаши, тоже датируемые Веком Пирамид. На поверхности некоторых из них видны аккуратно выгравированные иероглифы и параллельные линии, которые могли быть нанесены только алмазным резцом. Отметки от пилы были «симметричными, одинаковыми по глубине и расположенными на равном расстоянии друг от друга», а отклонения не больше, чем «при использовании ручной пилы для разрезания дерева или мягкого камня» . Кроме того, Петри обнаружил свидетельства применения мастерами Древнего Царства циркулярных пил и токарных станков . Именно токарных станков. Он пришел к выводу, что «во времена Четвертой Династии токарный станок был таким же обычным инструментом, как и в современной мастерской» . Не следует забывать, что токарный станок является относительно недавним изобретением, результатом освоения технологии промышленного производства.

Точная обработка камня

Однако это не единственное открытие Петри, связанное с технологией обработки камня в Древнем Египте, — он также обнаружил убедительные доказательства применения сверла, способного проделать трубкообразные отверстия в самых твердых породах. Этот инструмент каким-то образом вращался, создавая тонкую цилиндрическую сердцевину. После извлечения бура сердцевина отламывалась, и оставалось гладкое круглое отверстие. Этим способом можно было пробурить отверстия глубиной в несколько метров и диаметром от 6 миллиметров до 12,5 сантиметра . Как и в случае с прямыми или циркулярными пилами, в этих трубчатых бурах, по всей видимости, использовались алмазные наконечники, позволявшие просверлить отверстие в твердом камне. Самое маленькое из обнаруженных в граните отверстий имело диаметр 5 сантиметров. Отверстия меньшего диаметра были обнаружены только в более мягких породах, таких, как алебастр и известняк По мнению Петри, эти отверстия сверлили при помощи трубчатого бура и абразивного раствора .

Отверстие и цилиндрическая сердцевина от трубчатого сверла Века Пирамид (по Флиндерсу Петри).

Цилиндрические сверла использовались в Древнем Египте для разных целей. Так, например, гранитный саркофаг в камере Царя содержит явные свидетельства того, что его внутренняя полость была получена путем сверления рядов цилиндрических отверстий. После удаления сердцевин каждая вертикальная плоскость была выровнена и отшлифована, чтобы удалить следы инструмента. Однако некоторые отверстия получились слишком глубокими, и никакая шлифовка не смогла удалить их следы .

Гораздо меньшие по размеру сверла использовались для высверливания изящных каменных ваз, изготовлявшихся из алебастра, брекчии, порфира, серпентина, диорита, розового кварца и даже аметиста. Сохранились буквально десятки тысяч этих великолепных сосудов разнообразных размеров, начиная с нескольких сантиметров. Многие из них имеют гладкие тонкие стенки и длинное горлышко с узким, диаметром с мизинец, отверстием.

Невидимое свидетельство

Ученые уже давно удивлялись необыкновенной точности обработки камня в Древнем Египте. Египтологи до сих пор считают, что изделия из гранита, такие, как саркофаг в камере Царя, были изготовлены при помощи медного инструмента и простого песчаного абразива . Петри никогда не отрицал, что для резки камня применялся абразив, и открыто признавал, что в распилах находили песок, а сами они были покрыты зеленым налетом оставшихся от инструментов частичек меди [19] . Не соглашался он с тем, что при помощи этих инструментов можно было достигнуть точности обработки и сверления, которая имела место в каменных чашах и вазах времен Древнего Царства. По мнению Петри, только применение гораздо более твердого режущего инструмента — рубинового или сапфирового — отвечало всем критериям, которые предъявляли найденные предметы. Любой камень, который по твердости соответствует кварцу, занимающему седьмое место на шкале твердости Мооса, просто невозможно обработать при помощи медных инструментов и песка. Вырезать, выдолбить, высверлить и отполировать великолепные вазы из пурпурного аметиста или розового кварца этими средствами никак нельзя. Единственное возможное решение — это более твердый режущий инструмент, прикрепленный к какому-то механическому устройству.

Сообщество египтологов не склонно принимать гипотезу Петри о применении трубчатых сверл с алмазными наконечниками в эпоху Древнего Царства. Как и в случае с прямыми или циркулярными пилами, при раскопках не было найдено никаких доказательств их существования . Этот факт пытался объяснить в свое время Петри, заявляя следующее: «Огромные пилы и сверла строителей пирамид были собственностью фараона, и, возможно, за их утерю человек расплачивался жизнью; когда инструменты изнашивались, их не выбрасывали — бронзу переплавляли, а алмазные наконечники переставляли на новые орудия» .

Петри по-прежнему считается героем раннего периода изучения Египта. Он очень многое сделал, чтобы поставить египтологию на прочную основу, разработав так называемую последовательную датировку керамики, позволявшую определить возраст различных культурных слоев во время археологических раскопок После смерти в его честь учредили кафедру египтологии имени Петри в Университетском колледже в Лондоне. Петри также положил конец фантазиям таких «пирамидиотов», как Смит и Мензис. Его исследование памятников и сооружений плато Гиза и по сей день считается авторитетным источником информации; издание 1990 года его основополагающей книги «Пирамиды и храмы Гизы», впервые вышедшей в свет в 1883 году, включало в качестве дополнения статью ультраконсервативного египтолога Захи Хавасса — Генерального секретаря Высшего Совета по древностям.

Несмотря на важную роль, которую сыграл Петри в формировании египтологии, современные египтологи считают его гипотезы относительно применения пил и сверл с рубиновыми и сапфировыми наконечниками, а также токарных станков по меньшей мере немного сомнительными. Даже кураторы Музея Петри в Лондоне, в котором хранятся тысячи артефактов, найденных на территории Египта его основателем, категорически отказались обсуждать со мной эти вопросы, либо полностью игнорируя мои попытки, либо отсылая меня к стандартным учебникам и статьям, посвященным обработке камня в династическую эпоху Египта.

Фараоны, владевшие современными технологиями

Данн долго размышлял над некоторыми необъяснимыми фактами, отмеченными Петри при изучении разнообразных каменных изделий, которые могли быть изготовлены с применением процесса сверления. Суть этих особенностей заключалась в следующем.

Во-первых, Петри обнаружил, что гранитные стержни, образовывавшиеся в результате применения трубчатых сверл, всегда сужались к вершине, то есть в том месте, где сверло входило в камень, а внешний диаметр отверстия, наоборот, увеличивался .

Во-вторых, Петри заметил, что на гранитных стержнях твердый наконечник сверла оставлял четкие канавки, прочерчивающие поверхность правильной спиралью, не имевшей ни разрывов, ни отклонений. В одном случае такую непрерывную канавку можно было проследить на протяжении четырех оборотов .

«Если они [канавки] образованы порошком [то есть абразивным раствором], то на твердых поверхностях, то есть кварце, их глубина должна уменьшаться; если же эти следы оставлены острой кромкой алмаза, то их глубина должна быть одинаковой на всех компонентах. Более того, поскольку частички кварца более выпуклые, чем частички полевого шпата… глубина канавок на полевом шпате должна быть даже меньше, чем на кварце» .

Какой же технологический процесс способен дать приемлемое объяснение всем этим особенностям, обнаруженным в результатах сверления твердого гранита? Задачу выяснить это поставил перед собой Кристофер Данн. В своей работе он опирался на громадный опыт, накопленный им как инженером-инструментальщиком. Однако, прежде чем предложить одно из возможных решений этой задачи, ему нужно было принять во внимание еще одно наблюдение Петри:

«Вызывает удивление приложенная сила, необходимая для такой скорости продвижения буров и пил сквозь твердый камень; для четырехдюймового [десять сантиметров] бура, режущего гранит, она составляла не менее одной или двух тонн. На гранитном сердечнике № 7 глубина спиральной канавки составляет 0,1 дюйма [2,54 миллиметра] при длине окружности 6 дюймов [15,24 сантиметра] — соотношение 1:60 свидетельствует о поразительной скорости резки кварца и полевого шпата» [20] .

От Рональда Рана из компании «Rahn Granite Surface Plate Со», расположенной в Дейтоне, штат Огайо, Данн узнал, что современные буры с алмазными наконечниками вращаются со скоростью 900 оборотов в минуту и сверлят гранит со скоростью 25 миллиметров за 5 минут, что составляет 0,0055 миллиметра за один оборот . Данн быстро осознал, что если эту информацию сравнить с вычислениями Петри, то получается, что «древние египтяне умели резать гранит в 500 раз быстрее [курсив, автора] ».

Это выглядит просто оскорбительно — строители пирамид 4500 лет назад могли сверлить гранит в 500 раз быстрее, чем самые современные алмазные буры. Каким же образом они добивались таких поразительных результатов? Явно не с помощью каменных орудий или медного инструмента, которые требовали применения абразива.

Современный процесс сверления с использованием трубчатых буров (по Данну).

Вполне понятно, что Данн был озадачен своим удивительным открытием и долго размышлял над этой проблемой. Придя, наконец, к решению, которое удовлетворяло всем предъявляемым критериям, он жаждал поделиться своими выводами. Однако его предположение было таким необычным, что он не осмелился публично озвучить его, пока не получил подтверждения его логичности от друг их технологов, которым он предложил решить эту задачу.

Данн терпеливо ждал ответа. Каждый из специалистов изучал всю доступную информацию, и постепенно все они — за единственным исключением — приходили к выводу, что это невозможно. Ежедневно Данн интересовался успехами последнего из экспертов, но продолжал получать один и тот же ответ — что работа еще не закончена. Наконец, эксперт пришел к Данну и с довольным выражением лица заявил: «Но в то время у них не могло быть таких машин! »

К какому же выводу в конечном итоге пришли Данн и его неизвестный коллега? Что заставило их скрывать свои соображения относительно древнеегипетской технологии сверления?

Петри пришел к заключению, что, для того чтобы трубчатое сверло перемещалось на 2,54 миллиметра за один оборот, требовалось приложить усилие от одной до двух тонн. Данн не согласился с этим, поскольку, по его мнению, всем предъявляемым требованиям отвечал лишь один метод. Строители пирамид использовали технологию, которая сегодня известна как ультразвуковое сверление. При этом ультразвуковые колебания вызывают вибрацию бура с алмазными наконечниками. Частота этой вибрации необычайно велика.

В основе метода ультразвукового сверления лежит тот же принцип, что и в конструкции отбойного молотка, который используется в дорожном строительстве для вскрытия асфальтовых или бетонных покрытий — вибрация заставляет режущий инструмент углубляться в твердый материал. Этот прогрессивный метод в настоящее время применяется для получения точных отверстий неправильной формы в таких твердых или хрупких материалах, как сталь, твердые сплавы, стеклокерамика. Для ускорения процесса часто используется абразивный порошок или паста .

Самое яркое свидетельство в поддержку этой теории содержится в следующем факте: колебания бура с частотой от 19 000 до 25 000 Герц позволяют резать кварц гораздо быстрее, чем полевой шпат, поскольку резонансная частота кварца лежит в этом же диапазоне. При этом кварц ведет себя как союзник, оказывая меньшее сопротивление. По словам Данна: «Вместо того чтобы оказывать сопротивление резанию, как это происходит при использовании обычных методов, кварц начинает вибрировать в такт с ультразвуковыми импульсами, усиливая действие режущего инструмента» .

Никакой другой метод сверления не способен объяснить все особенности гранитных стержней, отмеченные Петри. Однако предположение о том, что древние египтяне для сверления гранита использовали ультразвук и алмазные буры, кажется невероятным даже для непредвзятого читателя, не говоря уже об ученом-египтологе. Тем не менее доказательства этого были вполне очевидны — вместе со свидетельствами наличия в Древнем Египте длинных и циркулярных пил с алмазными режущими кромками и механических токарных станков. И все это в обществе, которое по утверждению консервативных историков даже не знало колеса!

Наибольшее удивление вызывает тот факт, что вся эта прогрессивная технология появилась лишь в последние 200 лет, а большая часть — в последние 50 лет. Петри не мог найти решение загадки отметин, оставленных на гранитных стержнях и стенках отверстий трубчатыми сверлами, — для этого нужен был технолог двадцать первого века. Какие еще тайны древних египтян будут раскрываться по мере дальнейшего прогресса в этой области техники?

Нам необходимо заставить себя коренным образом пересмотреть свои взгляды не только на древнеегипетскую технологию, но и на ту роль, которую играли акустические колебания в строительстве того времени. Ведь по предположению Масуди строители пирамид и, возможно, даже жившие за много тысячелетий до них создатели Сфинкса использовали звуковые колебания для того, чтобы поднимать и перемещать огромные каменные блоки. Одно дело — отверстия в граните, но можно ли использовать звук для возведения стен? Действительно ли звук в те времена играл важную роль, осмыслить которую мы не в состоянии даже сегодня? В самом Египте я больше не нахожу доказательств, что наши далекие предки обладали какой-либо акустической технологией, противоречащей нашим представлениям.

Открытия Кристофера Данна были революционными, убедительными и вполне правдоподобными, и во многих отношениях просто подтвердили невероятно высокий уровень мастерства строителей пирамид, наследие которых свидетельствует о знании геодезии, географии, математики, метрологии, а также наук, понять которые современный мир не может до сих пор. Однако в скором времени я обнаружил, что легенды об использовании звука для перемещения строительных блоков и возведения стен не ограничиваются одним Египтом. Такие предания существовали не только в древности, но и в современных культурах, которые, по всей видимости, сохранили знания в области акустической технологии до наших дней.

Глава пятая ЗВУК ТРУБЫ

Во всех уголках нашей планеты в людской памяти сохранились предания о временах далекого прошлого, когда основатели цивилизации использовали силу звуковых колебаний для возведения первых городов. Среди остатков этих городов трудно найти более загадочные, чем руины Тиауанако, грандиозной цитадели в Боливийских Андах, которая когда-то располагалась на берегу огромного горного озера Титикака, но в настоящее время из-за геологических и климатических изменений в этом регионе оказалась в 19 километрах от береговой линии.

На громадной площади разбросаны многочисленные мегалитические постройки, преимущественно храмы, а также украшенные резьбой монолиты и использовавшиеся при строительстве блоки весом до 100 тонн. До начала работ по реконструкции большая часть того, что осталось от Тиауанако, лежало на земле, как будто поваленное огромной разрушительной силой. По всей видимости, это стало результатом череды природных катастроф, в том числе землетрясений и наводнений — событий, которые также привели к поднятию озера Титикака с уровня моря на высоту трех километров . Время постройки этого древнего города точно неизвестно. Единственное, что можно утверждать со всей определенностью, — он очень стар. Знаменитый археолог из университета Ла-Паса профессор Артур Познански, выполнивший подробное исследование Тиауанако в 1911 году, относил время его рождения примерно к 15 000 году до нашей эры, а гибели — к 10 000 году до нашей эры — предположительно в результате глобальных катаклизмов, сопровождавших окончание Последнего ледникового периода . Другие известные ученые подтвердили необыкновенно древний возраст города [21] , хотя придерживающиеся традиционных взглядов археологи и историки продолжают настаивать, что Тиауанако был построен примерно в 700 году нашей эры .

Главной достопримечательностью руин Тиауанако считаются Врата Солнца — огромная каменная арка весом около 10 тонн. На поверхности арки вырезано изображение мужской фигуры с длинными жезлами в руках. Это легендарный основатель Тиауанако Тики-Виракоча, или Тунупа, который вышел из острова посреди озера Титикака в начале времен и вместе со своими последователями, которых тоже называли «Виракоча», заложил город Тиауанако, а затем двинулся на север, неся цивилизацию населяющим эти земли племенам .

Виракоча, принесший знания доинкским народам; изображение на так называемом календарном фризе Врат Солнца в Тиауанако.

В одной из легенд, рассказанных местными индейцами аймара испанскому путешественнику, посетившему эти земли вскоре после покорения их испанцами, говорится о том, что город был основан в эпоху Четах Пана, или Первого Творения, задолго до появления инков. Его первые обитатели обладали сверхъестественными способностями и могли чудесным образом поднимать камни над землей, которые «…перемещались по воздуху [из расположенных в горах каменоломен] звуком трубы» .

По отношению к Египту Боливия находится на противоположной стороне земного шара, однако и здесь можно найти свидетельства, что народы Америки обладали недоступными нашему пониманию знаниями в области акустики. Откуда взялись эти мифы, и не лежат ли в их основе исторические факты? Может быть, легенды разных народов как-то связаны между собой? Поскольку и сооружения на плато Гиза, и Тиауанако были построены в конце Последнего ледникового периода, то есть примерно за 15 000 или 10 000 лет до нашей эры, то не могла ли акустическая технология распространяться одной и той же, ранее неизвестной культурой?

Стоит лишь негромко свистнуть

Передвигаясь на север, на расположенный в Мексике полуостров Юкатан, мы обнаружим затерянные в джунглях древние храмы майя, доколумбовой цивилизации, отличавшейся чрезвычайно высоким уровнем культуры. Период расцвета их в высшей степени необычной империи пришелся на первое тысячелетие христианской эры, хотя свои глубокие знания они, вне всякого сомнения, унаследовали от более древней культуры. Майя интересовались не только небесными циклами и движением звезд, но и природой времени. Так, например, их невероятно сложный календарь под названием Длинный Счет позволял точно вычислять день и месяц дат, уносивших нас на миллионы лет в прошлое .

Здесь мы опять сталкиваемся с малопонятными и, возможно, противоречивыми историями о существовавшей в допотопные времена расе, способной при помощи силы звука возводить каменные стены. Эти небылицы легко посчитать фантазиями невежественных людей, однако обитатели Египта и Америки были не единственными, кто говорил об использовании звука при сооружении их древних памятников.

Город, построенный звуками лиры

Следует ли считать эти легенды просто выдумкой, в основе которой лежат литературные преувеличения и фантазии, или искаженной исторической памятью о тех временах, когда первые жители Фив, объединившись под началом основателя города Амфиона, использовали звуки лиры для того, чтобы передвигать каменные блоки и возводить стены?

Это кажется невероятным, но если в основе подобных мифов действительно лежит память о действительных событиях, то в них также может быть закодирована важная информация относительно происхождения этой необычной технологии. Легенды о Кадме прямо указывают на то, что Фивы были основаны финикийцами, которые, по всей видимости, поселились в этих местах во втором или третьем тысячелетии до нашей эры. Считается, что Кадм привез в Беотию не только финикийский алфавит, но и культ финикийских и египетских богов. Поэтому он вполне мог привезти из родных мест и знания в области акустической технологии .

Финикийцы были великой нацией мореплавателей, сформировавшейся примерно в 2800 году до нашей эры на побережье Средиземного моря, в области, которая называлась Левант и располагалась на территории современного Ливана и северо-западной части Сирии. Жили финикийцы в городах-государствах с собственными правителями, культурными традициями и союзниками, а объединяла их общая религия, торговля и профессия мореходов. Они считались величайшими мореплавателями Древнего мира. Тем не менее, несмотря на восхищение других народов, сами они говорили, что получили знания в области навигации и мореплавания от древней расы богов.

Основание Бетулии

Подобно классическим мифам, финикийские легенды повествуют о доисторическом Золотом веке, когда боги и люди жили вместе. Эта тема затрагивается и в трудах древнейшего из известных нам финикийских историков Санхониатона, который жил еще до Троянских войн, примерно в 1 200 году до нашей эры [22] . Он рассказывал легенду о боге Уране, или Небе, который основал самый первый город на земле в месте под названием Библос — и в наши дни здесь располагается оживленный ливанский порт. Отсюда раса богов расселилась по всему Восточному Средиземноморью. Санхониатон также сообщает, что один из богов по имени Таатус (египетский бог Тот, считавшийся изобретателем письменности) основал египетскую цивилизацию .

Учитывая эти обстоятельства, нетрудно понять, как заинтриговали меня довольно туманные намеки на левитацию камней, на которые я наткнулся в произведениях Санхониатона. Не пускаясь ни в какие объяснения, финикийский историк пишет о том, что Уран «построил Бетулию, придумав камни, которые двигались, как будто были живыми» .

Само название указывает на «грубые», то есть необработанные камни огромного размера. Выражение «придумав камни» является буквальным переводом оригинального финикийского текста, который сохранился только на греческом языке в работах историка Филона из Библоса, жившего в первом веке нашей эры, и его следует понимать в том смысле, что Уран заставлял камни двигаться, как живые.

Может быть, предшествовавшая финикийской цивилизация Библоса, которую жрец Санхониатон [23] описывает как расу богов, умела поднимать каменные блоки при помощи звука? Может быть, они передали эти знания своим потомкам финикийцам, которые во времена Кадма и Амфиона принесли их в Беотию? В таком случае откуда взялись знания об этой акустической технологии?

И финикийцы, и их современники из греческих Микен использовали в своей архитектуре циклопическую каменную кладку. Дельфы, Микены и Тиринс изначально были построены из каменных блоков гигантского размера и веса. Рисунок девятнадцатого века, на котором изображена огромная каменная стена ныне исчезнувшего финикийского города-государства Арадуса, находившегося на острове вблизи сирийского побережья, дает представление об использовавшихся при строительстве массивных каменных блоках, длина которых достигала 3 метров, а вес 15 или даже 20 тонн (см. рисунок). Нет нужды говорить о поразительном сходстве этих гигантских сооружений с теми, что расположены на плато Гиза в Египте. Нам также известно, что предшественники финикийцев плавали не только вдоль всего средиземноморского побережья, но и выходили в Атлантический океан через Гибралтарский пролив [24] . Не могла ли эта ранее неизвестная нация мореходов унаследовать акустическую технологию от еще более древней культуры, возможно, древних богов Египта?

Рисунок девятнадцатого века с изображением остатков циклопической каменной стены в древнем финикийском городе Арадусе у побережья Леванта.

На данном этапе достаточно осознать, что предания и мифы, связывающие акустику со строительством, являются универсальными и не ограничены одной расой, культурой или одним континентом. Скептик, однако, может возразить, что все эти легенды основаны на обычных суевериях. Но даже если в их основе лежат реальные события, они не дают нам никакой информации о методах, которые могли использоваться в древности для получения эффекта акустической левитации.

Мне были нужны реальные свидетельства акустической технологии, и после долгих поисков я нашел в архивах именно то, что искал, — рассказы двух западных путешественников, видевших такую технологию в Тибете в первой половине двадцатого века. Оба этих свидетельства были записаны в 50-х годах шведским инженером и писателем Хенриком Кьелсоном [26] .

Странный случай с доктором Ярлом

Первая история произошла со шведским врачом, фамилию которого Хенрик Кьелсон умалчивает, называя его просто «Ярл». В 20-е или 30-е годы — точно неизвестно — двадцатого века Ярл принял приглашение от приятеля навестить его в буддийском монастыре, расположенном к юго-востоку от столицы Тибета Лхасы . В период пребывания в монастыре Ярл якобы стал свидетелем того, как каменные блоки 1,5 метра длиной и до 1 метра высотой и толщиной поднимались в воздух при помощи звука. По свидетельству доктора все это происходило на лугу на пологом склоне холма перед обращенными на северо-восток скалами .

В центре дуги находился один монах с маленьким барабаном, который висел у него на уровне пояса на перекинутом через шею ремне [27] . По обе стороны от него стояли монахи с барабанами среднего размера [28] . Эти барабаны были подвешены на деревянных рамах, которые при помощи кожаных ремней крепились к двум шестам, служившим направляющими.

По обе стороны от этих двух барабанов стояли два монаха с гигантскими трехметровыми трубами. Далее шла еще одна пара барабанов средних размеров, которые также были подвешены к деревянным рамам при помощи длинных шестов и кожаных петель [29] .

Завершали этот настоящий оркестр располагавшиеся симметрично относительно центра еще две трубы, четыре больших барабана (по два с каждой стороны), затем две трубы и, наконец, два больших барабана (см. рисунок). У всех 13 барабанов перепонка была натянута лишь с одной стороны, а оставшаяся «открытой» сторона смотрела в сторону камня с чашеобразной выемкой .

Подробный рисунок доктора Ярла, показывающий, как тибетские монахи поднимали каменные блоки, используя лишь силу звука.

Доктор Ярл наблюдал, как первый каменный блок на салазках, в которые был впряжен як, подтащили к камню. Монахи вручную поместили блок поверх выемки в камне, и процедура началась.

Все 19 инструментов направили — подобно пушкам — на камень с чашеобразной выемкой, и когда все было готово, монах с маленьким барабаном начал низким монотонным голосом читать заклинания, одной ладонью ритмично ударяя по инструменту. Барабан издавал высокий пронзительный звук, болью отдававшийся в ушах Ярла . Затем вступили трубы, а за ними и остальные барабаны, в которые ударяли большими деревянными молотками до 75 сантиметров длиной , обтянутыми кожей. У каждого барабана стояли двое монахов и наносили удары по очереди. Все монахи, за исключением монаха с маленьким барабаном, не произносили ни слова.

Слушая эту необычную какофонию, Ярл попытался проследить за ритмом барабанного боя. Сначала удары были очень редкими, но затем частота их увеличилась до такой степени, что доктор перестал улавливать отдельные удары, которые слились в сплошную стену звука. Это казалось невероятным, но резкий звук маленького барабана перекрывал мощный гул остальных инструментов. Это заставило Ярла предположить, что маленький барабан использовался для отсчета времени.

И вдруг наступила тишина. Переведя взгляд на группу из почти 240 монахов, Ярл увидел, что они ничуть не взволнованы произошедшим. Они готовились повторить процедуру. К чашеобразному камню быстро подвезли следующий блок и снова вручную установили его на гладкую поверхность. Какофония звуков возобновилась, начавшись, как и прежде, с маленького барабана. На протяжении нескольких часов Ярл наблюдал, как таким способом наверх поднимались каменные блоки — от пяти до шести штук в час . Один раз блок ударился о каменную платформу с такой силой, что развалился на части. Когда это случилось, работавшие у входа в пещеру монахи просто столкнули обломки с края площадки, и внизу они разбились о скалы .

Ярл признавался, что он не понял, зачем позади каждого из 19 инструментов в линию выстраивались от 8 до 10 монахов. Они не издавали ни звука и просто наблюдали за параболической траекторией полета каменных блоков. Доктор предположил, что это могли быть ученики или запасные, при необходимости заменявшие тех, кто бил в барабаны и дул в трубы. С другой стороны, они могли присутствовать для придания религиозного смысла всей церемонии или — более спорная гипотеза — использовали некую скоординированную форму психокинеза, чтобы способствовать полету камней.

Самое ценное в рассказе Ярла — это скрупулезность, с которой он описывает проходившую на лугу церемонию.

Он точно зафиксировал все расстояния и углы, а также не упустил из виду непонятные детали — например, тот факт, что большие барабаны состояли из пяти секций трехмиллиметровых пластин, скрепленных вместе подвижными соединениями толщиной семь миллиметров. В свидетельстве доктора, сохраненном для нас Хенриком Кьелсоном, содержится такое количество информации, что его просто невозможно отвергнуть как чистый вымысел.

Выбор инструментов, конкретные расстояния и углы, установка строительных блоков на чашеобразный камень на уровне земли и постепенное усиление звука перкуссионных инструментов — все это указывало на знание монахами законов акустики. Один из самых важных моментов в рассказе доктора Ярл а относится к тому, что все 19 инструментов были постоянно направлены на поднимаемый блок, пока он не достигал места назначения.

Если тибетские монахи действительно использовали звук для подъема тяжелых каменных блоков, то как им это удавалось? Зачем нужны 200 монахов, выстроившихся рядами позади инструментов? Может быть, они участвовали в массовой форме психокинеза, как предполагал Ярл? Точно неизвестно. Однако мы знаем, что идея использования силы мысли для перемещения камней когда-то была частью медитативной практики под названием дзогчен, тайного учения, передававшегося из уст в уста последователями тибетского ламаизма и шаманами предшествовавшей буддизму религии бонпо [30] .

Беззвучные колебания

Рассказ Ярла — это волнующее свидетельство существования ныне утерянной акустической технологии. Сам по себе он мог так и остаться занимательной историей, но, к счастью, это был не единственный пример, записанный для нас Кьелсоном. В 1939 году шведский инженер и писатель присутствовал на лекции австрийского режиссера по фамилии Линауэр, который рассказывал о своих путешествиях по Тибету. Впоследствии Кьелсону представилась возможность побеседовать с ним, и долгий разговор убедил его в подлинности рассказанных историй, которые вошли в книгу «Исчезнувшие технологии», впервые изданную в 1961 году. События, свидетелем которых якобы был Линауэр, подтверждали рассказ Ярла и проливали дополнительный свет на сведения, касающиеся использования звука строителями пирамид.

Линауэр утверждал, что в 30-х годах во время пребывания в уединенном монастыре на севере Тибета он удостоился чести наблюдать за удивительным искусством. Ему показали два странных музыкальных инструмента, совместное звучание которых было способно опровергнуть законы природы, свято почитаемые традиционной наукой.

Первый из этих инструментов представлял собой большой гонг, укрепленный вертикально на деревянной раме. Диаметр его составлял 3,5 метра, а изготовлен он был из трех разных металлов. В центре располагался литой золотой диск, окруженный концентрическим кольцом из чистого железа. Внешнее кольцо было изготовлено из необыкновенно твердой латуни и, вероятно, обладало определенной степенью упругости . Центральный диск из золота, наоборот, был таким мягким, что на нем оставлял следы даже ноготь . По своему внешнему виду гонг очень напоминал огромную металлическую мишень. Его звук разительно отличался от того, который ассоциировался с подобными инструментами — вместо мощного и продолжительного звучания он издавал необыкновенно низкий и затухавший почти мгновенно глухой гул .

Во время демонстрации к гонгу приблизился монах с большой дубинкой в руке и нанес несколько ударов, получив серию коротких низких звуков, вызвавших необычные ощущения. В ответ на это напоминающий устрицу инструмент, по всей видимости, стал излучать волны — мне кажется, что это мог быть ультразвук, — который улавливался и направлялся экранами, временно делая каменные блоки невесомыми . В этот момент монах мог двигать эти камни одной рукой. Линауэру рассказали, что далекие предки именно таким образом построили защитную стену вокруг всего Тибета. Монахи также рассказали путешественнику (хотя сам он этого не видел), что эти и аналогичные им устройства способны разрушать или растворять какое-либо вещество .

Бесценные свидетельства Линауэра, похоже, подтверждают гипотезу, что в изолированных монашеских общинах в самых глухих районах Тибета сохранилось искусство при помощи звука делать камни невесомыми. Если не считать эти рассказы выдумкой, то они могут служить еще одним доказательством того, что легенды Египта, Боливии, Мексики и Древней Греции о том, что каменные стены, храмы и целые города возводились при помощи звука, основаны на реальных, хотя и искаженных фактах. Более того, слова Линауэра о том, что «неразличимые ухом резонансные колебания» использовались для растворения вещества, говорят в пользу гипотезы Кристофера Данна, который предполагал, что строители пирамид использовали ультразвук для сверления отверстий в граните.

Неизвестно, откуда у столь изолированных религиозных общин Тибета в первой половине двадцатого века сохранилось знание отдельных форм акустической технологии. Возможно, они унаследовали это искусство от более древней, добуддийской культуры — например, бонпо, одной из разновидностей шаманизма, оказавшей огромное влияние на ритуалы тибетского ламаизма. С другой стороны, не исключено, что отрезанные от внешнего мира монашеские школы сами добыли эти уникальные научные знания. Может быть, глубокое знание общих законов мироздания позволило им найти средства управления силами природы, в корне отличавшиеся от средств традиционной науки.

Для тибетских монахов закон всемирного тяготения Ньютона или принцип относительности Эйнштейна просто не существовали и поэтому не могли стоять на пути прогресса. Признав такую возможность, мы вправе допустить, что древняя цивилизация Египта пошла по тому же пути и познала законы природы гораздо глубже, чем может себе представить современная наука. В таком случае мы должны признать, что только консервативность и приверженность к догмам мешают нам развивать технологии, выходящие за рамки традиционной науки.

Величайшая потеря

Признание того, что тибетский ламаизм мог разработать или унаследовать совершенную акустическую технологию, ставит перед нами вопрос, почему информация о ней никогда не достигала западного мира. В ответе на этот вопрос заключена горькая ирония. Продемонстрировав Линауэру удивительные свойства огромного гонга и напоминающего устрицу инструмента, монахи рассказали ему, что тщательно охраняли свои секреты, чтобы они не затерялись во внешнем мире. Обычно путешественникам-иностранцам не позволялось наблюдать эти замечательные устройства в действии. Впоследствии монахи раскрыли причину таких мер предосторожности: они прекрасно понимали, что если знание об этом древнем искусстве достигнет Запада, там его станут использовать для извлечения личной выгоды и в целях разрушения, чего допустить никак нельзя . Такое решение последователей ламаизма вполне понятно, но тогда доказательства, продемонстрированные западным путешественникам, таким, как Ярл и Линауэр, лишь приоткрывают завесу тайны над древними знаниями. Более того, уничтожение тибетского ламаизма во времена китайской «культурной революции» в 50-е годы двадцатого века лишило научный мир надежды найти доказательства того, что акустическая технология использовалась совсем недавно, еще в 30-х годах нынешнего столетия: Вопреки заявлениям официальных китайских властей оккупация Тибета сегодня является более жестокой, чем когда бы то ни было.

Многие высланные из страны тибетцы знакомы с удивительными историями, в которых рассказывается о временах, когда их далекие предки умели при помощи звука поднимать камни и дробить скалы. Сегодня этот вызов законам природы остался лишь в памяти престарелых монахов и лам. Печально сознавать, что эти глубокие знания древности хранились на протяжении тысячелетий лишь затем, чтобы исчезнуть в современную эпоху. Невыносимо больно читать рассказы Ярла и Линауэра, понимая, что не сохранилось даже монастырей, в которых они побывали.

Неужели искра древних знаний погасла? Может быть, существует способ вернуть ее к жизни, реконструировав физические закономерности, лежащие в основе забытой древней науки? В мои намерения входило отыскать эти способы.

Глава шестая АКУСТИЧЕСКИЕ ПЛАТФОРМЫ

Практически все слышали историю оперной певицы, от звука голоса которой лопались бокалы — просто из-за особенностей тембра. Причина, по которой возможны такие трюки, проста: голосовые связки способны издавать звук, частота которого совпадает с частотой собственных колебаний стекла, усиливая их. При этом амплитуда колебаний увеличивается настолько, что стеклянный предмет рассыпается на части.

То же самое происходит с оконными стеклами, вибрирующими, когда неподалеку проезжает грузовик или низко над землей летит самолет. Басистый звук двигателя, распространяясь в воздухе, достигает оконного стекла, и при совпадении его частоты с частотой колебаний самого стекла возникает резонанс. Не каждый грузовик или самолет способен произвести такой эффект, а только тот, двигатель которого издает звук, совпадающий по частоте с резонансной частотой (или диапазоном частот) стекла; это зависит от многих факторов, в том числе от размера, формы, типа и расположения того и другого. Если звучащий камертон поднести к другому камертону такого же размера, он тоже начнет вибрировать — это явление называется ответной вибрацией. Если же звучащий камертон поднести к камертону с другими размерами, никакой реакции не последует.

Ответная вибрация хорошо изучена современной наукой; именно это явление позволяет ультразвуковым бурам легко резать твердый кварц. Другие минералы в меньшей степени реагируют на ультразвук, и поэтому сверлить их этим же методом гораздо труднее.

Древние, похоже, использовали явление ответной вибрации для создания непонятных для современной науки акустических процессов. Мы можем только догадываться, как они это делали. Вполне логичным мне представляется предположение, что они определяли резонансную частоту любого объекта, который требовалось передвинуть. После этого на объект, по всей видимости, направлялся непрерывный поток звука, создаваемого либо музыкальными инструментами, либо человеческими голосами. К основному тону, вероятно, добавлялась некоторая последовательность гармоник — звуков, частота которых кратна частоте основного тона.

Чтобы определить резонансную частоту объекта, древние, наверное, пользовались вычислениями, в основе которых лежали слышимые человеческим ухом звуки или знание резонансных частот объектов разного размера и формы и изготовленных из разных материалов. Затем эта информация могла проверяться при помощи звуков, издаваемых музыкальными инструментами, пока не определялась точная резонансная частота объекта. С учетом того, что выбранные гармоники не гасили друг друга, создавалась стена звука или своего рода акустическая платформа, которая могла во много раз усилить собственные колебания выбранного объекта. Это, в свою очередь, заставляло частички окружающего воздуха вибрировать с той же частотой, в результате чего образовывалось нечто вроде воздушной подушки, которая противодействовала силе земного притяжения. Все это, разумеется, чисто теоретические построения, неспособные объяснить, каким образом наши далекие предки поднимали камни в воздух.

В полной гармонии

Резонансная частота объекта — скажем, комнаты или здания — определяется целым рядом разных по своей природе факторов, таких, как размеры, масса, твердость и симметричность. Все вместе эти факторы оказывают огромное влияние на силу, частоту и саму возможность ответной вибрации. Архитекторы, проектировавшие религиозные сооружения, знали об этом уже несколько тысяч лет назад. Одна из главных задач при строительстве готических соборов в средневековой Европе состояла в том, чтобы резонансные частоты здания находились в полной гармонии с человеческим голосом. Недавние исследования, проведенные в Великобритании, показали, что точно такие же цели ставили перед собой строители времен железного века, создавшие загадочные подземные пещеры в Корнуолле, получившие название fogous. Выяснилось, что их резонансные частоты совпадают с частотами голосовых связок мужчины . Точное происхождение и назначение этих камер неизвестно, хотя многие легенды, связывающие земляные и каменные сооружения с музыкой и танцами, указывают на возможную церемониальную функцию, изначально присущую этим двум компонентам .

Не вызывает сомнений, что музыка и звук играли главную роль в конструкции религиозных сооружений всего мира, и особенно Древнего Египта, где глубокое знание законов акустики особенно заметно. Возьмем, к примеру, камеру Царя в Великой пирамиде. Человеческий голос резонирует в ней совершенно особенным образом, и возникает ощущение, что это сделано специально. Возможно, именно этим объясняется использование строителями пирамиды при проектировании размеров камеры соотношения треугольников Пифагора. Эти геометрические фигуры, по официальной версии открытые Пифагором через 2000 лет после сооружения пирамиды, образуют три главных гармонических отношения, которые в совокупности определяют тональные соотношения в музыке, например, когда сочетание нот ре, соль и ми дает тональность до.

Но зачем строить камеру, размеры которой определяются основными гармоническими соотношениями, если — по мнению ортодоксальных египтологов — она предназначена для умершего фараона? Их ответ очень прост — это всего лишь совпадение, и не стоит здесь искать скрытый смысл. В таком случае мы можем привести еще один пример совершенной гармонии внутри Великой пирамиды — это саркофаг из темного гранита, расположенный в камере Царя. Неизвестно, находилось ли когда-нибудь в этом гигантском гробу тело усопшего фараона, но акустические свойства саркофага известны уже давно. Впервые на этот факт обратил внимание Петри в процессе тщательнейшего обследования Великой пирамиды в 1881 году. Уже придя к выводу, что гранитный саркофаг был изготовлен при помощи трубчатых сверел с твердыми наконечниками из драгоценных камней и пил длиной 2,7 метра, Петри принял решение приподнять саркофаг, чтобы определить его истинные размеры. Кроме того, археолог хотел выяснить, не скрывается ли под ним вход в тайную комнату, как предполагали некоторые его современники.

Для того чтобы сдвинуть с места саркофаг, потребовалась помощь 20 феллахов, которые в конце концов смогли наклонить огромный гранитный постамент, приподняв один его край на 20 сантиметров от пола камеры. Под ним не обнаружилось никакого прохода, и Петри, выполнив необходимые измерения, ударил по пустому саркофагу, который издал «глубокий звук необыкновенной красоты, напоминающий удар колокола» . Как уже указывалось выше, внутренний объем саркофага составляет ровно половину объема, определяющегося его внешними размерами, что указывает на глубокие знания, которыми должны были обладать его создатели, чтобы достичь максимального гармонического резонанса. Совпадение? Или — что более вероятно — строители пирамид видели тесную связь между их миром и миром акустики?

Гул от удара

Если мы покинем плато Гиза и направимся на юг вверх по течению Нила к кажущемуся бесконечным храмовому комплексу в Карнаке, то обнаружим там дополнительные свидетельства глубокого знания древними египтянами законов акустики. Здесь, среди величественных руин, сверху до низу украшенных искусной резьбой, находятся три громадных обелиска из великолепного розового гранита, который добывают в знаменитых каменоломнях Асуана, расположенного в 176 километрах вверх по реке. Два обелиска до сих пор стоят — один датируется периодом правления фараона Восемнадцатой Династии Тутмоса I (1528–1510 год до нашей эры), а второй был сооружен в эпоху царствования его дочери Хатшепсут (1490–1468 год до нашей эры). Третий обелиск, лежащий неподалеку от первых двух, тоже был воздвигнут во времена правления этой знаменитой царицы. До настоящего времени сохранились лишь верхние 9 метров упавшего монолита, а изначально он весил 320 тонн и достигал высоты 29,6 метра, как и оставшийся в вертикальном положении сосед .

Эти колоссальные обелиски по своим размерам и форме типичны для этого периода египетской истории. Их назначение неизвестно. Возможно, они просто увековечивают память фараонов. С другой стороны, они могли служить и для практической цели, например в качестве солнечных часов, при помощи которых астрономы-жрецы исчисляли небесные явления ежегодного календаря. Может быть, они даже представляли собой воплощение так называемой колонны джед, или оси мира, которая согласно древнеегипетскому мифу стояла на первозданном холме творения в начале времен . Каково бы ни было назначение этих обелисков, их необычные горизонтальные размеры отражают геодезические данные о точном значении широты и долготы места, где они были установлены .

Для нас наибольший интерес представляет лежащий на земле обелиск Хатшепсут. До недавнего времени при приближении к этому обелиску вдруг как из-под земли появлялся доброжелательный, хотя и бравший за свои услуги немалую плату гид-египтянин и настойчиво предлагал вам несколько раз ударить по вершине этой отполированной до блеска и покрытой искусной резьбой пирамиды. После того как вы исполняли этот несложный ритуал, все 70 тонн обелиска начинали излучать необыкновенно низкий звук, как будто кто-то включил его в электрическую розетку. Этот странный звук был слышен в течение 30 секунд, а потом постепенно затухал [31] .

Несмотря на то что от него сохранилась лишь треть, лежащий в Карнаке гранитный обелиск мог служить для излучения колебаний определенной частоты наподобие гигантского камертона. Если обелиски были обыкновенными памятниками, зачем их конструкция отражала такое глубокое знание акустики? Вряд ли это можно назвать случайностью. Вероятно, строители времен Восемнадцатой Династии сохранили древнее искусство, которое вполне могло иметь отношение к принципам акустической технологии.

Я не утверждаю, что гигантские египетские обелиски перемещались или устанавливались при помощи акустических платформ, поскольку существуют убедительные доказательства того, что для их доставки из каменоломен Асуана к месту назначения применялись более традиционные средства. Я лишь предполагаю, что люди знали о гармоническом ряде еще в глубокой древности и использовали его для таких необычных целей, как передвижение громадных строительных блоков и сверление отверстий в твердых породах. Если эти предположения окажутся верными, тогда вполне возможно, что древняя мудрость была унаследована династическим Египтом от создавших Сфинкса древних богов, правящей элиты додинастической эпохи, о которой говорили такие пионеры египтологии, как Петри и Эмери.

Действительно ли мы должны поверить, что циклопические каменные блоки, использовавшиеся при строительстве таких сооружений, как Великая пирамида и Храм долины, доставлялись на место исключительно с помощью акустической технологии? Размеры блоков настолько разнообразны, что ответить на этот вопрос с какой-либо определенностью невозможно. Но, как мы уже имели возможность убедиться, глубокое знание гармонических соотношений присутствует в конструкции как Великой пирамиды, так и египетских обелисков, и это обстоятельство свидетельствует в пользу утверждения Масуди, что звуковые колебания действительно использовались в эпоху строительства пирамид.

На мой взгляд, вполне логично предположить, что акустическая технология была всего лишь одним из вариантов — наряду с другими, менее экстравагантными способами транспортировки и установки огромных каменных блоков, являющихся характерной чертой архитектуры плато Гиза. Всегда считалось, что при достаточном количестве рабочей силы можно решить любую задачу, и в целом это утверждение верно. По мере того как египетская цивилизация превращалась в обширную империю, обладавшую огромным могуществом и влиянием, количество доступной рабочей силы стремительно росло. Увеличившееся население страны и тысячи захваченных во время войн пленников значительно облегчали возведение таких грандиозных каменных сооружений, как храм в Карнаке. Старые методы не использовались и постепенно забывались, и свидетельства их применения встречаются в новых зданиях все реже и реже. В конечном итоге остатки сведений об акустической технологии стали играть чисто символическую или мифологическую роль — превратились в отличительную принадлежность ритуалов жреческой касты, сохранявшей древнюю мудрость в своих церемониях, обрядах и учениях. Возможно, именно по этой причине священные обелиски выстроены со знанием гармонических пропорций.

Акустические трюки

Что может дать нам понимание связи между звуком и архитектурой в Древнем Египте при изучении связанных с акустической технологией легенд и мифов других народов мира? Обладали ли цивилизации, сохранившие память о возведении стен и городов при помощи звука, таким же знанием ответной вибрации и гармонических соотношений? Построенный Амфионом город Фивы больше не существует, и о нем мы ничего не можем сказать. Однако акустические характеристики храмов майя на полуострове Юкатан считаются одними из самых необычных в мире. Верхнюю строчку в списке удивительных в этом отношении сооружений занимает громадный храмовый комплекс в Чичен-Ице. Его ступенчатая пирамида, получившая название Кастильо, примечательна своим необыкновенным сходством с пирамидой Джосера в Саккаре и уникальными световыми эффектами. В дни равноденствия на северную лестницу храма, основание которой украшают головы змей, отбрасываются треугольные тени. Волнообразное движение теней вслед за перемещением солнца по небосклону создает иллюзию ползущей змеи — вверх во время весеннего равноденствия и вниз во время осеннего.

Ни один из этих необычных акустических эффектов нельзя считать простой случайностью. Совершенно очевидно, что они были намеренно предусмотрены при строительстве этих зданий — несмотря на то что механизм их так и остался загадкой. По одной из версий необычная акустика большой площадки для игры в мяч в Чичен-Ице обусловлена «нишами на поверхности внешних стен храмов» . Но если честно, то специалисты не знают причины этих уникальных акустических свойств. Один из ученых, занимающийся исследованием племени майя Мануэль Сирероль Сансорес так прокомментировал необычные звуковые эффекты, которыми знаменита большая площадка для игры в мяч в Чичен-Ице:

«Эта передача звука, еще не получившая должного объяснения, обсуждалась архитекторами и археологами. Большинство специалистов привыкли считать эти эффекты случайной прихотью, следствием разрушений, которым подверглись окружающие здания, однако тот, кто занимался реконструкцией этого памятника, прекрасно знает, что после восстановительных работ звуковые эффекты не исчезли, а только усилились. Вне всякого сомнения, мы должны присоединить это чудо акустики к ряду других технических достижений, претворенных в жизнь инженерами майя тысячи лет назад» .

Тот факт, что майя, как и египтяне, могли применять свои глубокие знания акустики и гармонических соотношений при сооружении храмовых комплексов, свидетельствует о понимании законов акустики и другими древними цивилизациями. Легенды о способности далеких предков использовать звук для передвижения по воздуху тяжелых предметов предполагают, что они были наследниками передовой технологии, аналогичной той, что применялась в Египте эпохи фараонов. Но откуда она появилась? Была ли эта технология унаследована от еще более древней культуры или развилась самостоятельно как результат многовекового опыта? Этого мы не знаем.

Многогранники из камня

Обращая свой взор на величественные руины Тиауана-ко, загадочного доинкского города в Боливийских Андах, мы находим дополнительные подтверждения того, что акустика и гармонические соотношения играли определенную роль в проектировании и строительстве его грандиозных каменных храмов и дворцов. Местные легенды говорят о том, что город был построен помощниками высокого белокожего хранителя мудрости Тики-Виракочи, которого ацтеки называли Кетцалькоатлем, великим «пернатым змеем», а народы майя — Ицамной, или Цамной (см. главу 17).

Колонна со ступенчатыми вырезами из Тиауанако. Вполне возможно, что этому камню — а также многим другим, найденным на руинах древнего города — намеренно придали форму в соответствии с законами акустики.

Среди мегалитических храмов, разбросанных по огромной территории Тиауанако, можно найти вертикальные каменные монолиты, обработанные с необыкновенной точностью. На их гранях располагаются многослойные ниши с прямоугольными вырезами. Никто из специалистов по доколумбовой архитектуре не в состоянии дать приемлемого объяснения, для чего были предназначены эти необычные камни. Можно предположить, что они служили опорами для каменных или деревянных балок и перекрытий, но многообразие форм и отсутствие каких-либо сооружений в непосредственной близости от этих камней свидетельствуют против этой теории. При внимательном изучении этих монолитов более правдоподобной выглядит гипотеза, что ниши были сделаны специально, чтобы каменные блоки приобрели нужные акустические свойства — вырезы делались до тех пор, пока не достигалась требуемая резонансная частота. Каково бы ни было истинное назначение этих монолитов, их существование можно связать с легендами индейцев аймара, повествующими о том, что мифические строители города могли доставлять каменные блоки из местных каменоломен в Тиауанако при помощи звука трубы. Если это действительно так, тогда древние боги-строители из Боливийских Анд обладали такими же знаниями в области акустики, как и далекие предки египтян и индейцев майя. Вполне возможно, что они использовали свои знания для создания акустических платформ, которые временно делали тяжелые каменные блоки невесомыми, чтобы их без особого труда можно было доставить к месту назначения.

Эксперименты со звуком

Тем не менее все это по-прежнему лишь случайные свидетельства и гипотезы, а не реальные доказательства того, что звук или другое аналогичное средство может успешно применяться для поднятия в воздух физических объектов. Мне требовалось глубже понять, какой эффект может оказывать звук на практике, и поэтому я провел серию несложных экспериментов, чтобы определить, возможно ли временно лишить веса предметы, воздействуя на них лавиной звука. С этой целью я обратился за помощью и советом к инженеру-электронщику Родни Хейлу, который обладал богатым опытом исследований в абсолютно новых областях науки.

Для первых опытов, проведенных в моем доме в Лион-Си в Эссексе во второй половине 1996 года, мы использовали восьмикилограммовый кусок кварца и десятикилограммовый кусок песчаника. Записанные на магнитофон звуковые колебания, частота которых соответствовала нотам ре, соль и ми (они составляют гармонический ряд), при помощи громкоговорителей направлялись на каменные блоки в надежде получить сколько-нибудь значимое изменение их веса. Мы пытались комбинировать звуки разной тональности, но все тщетно.

Осознав, что наша стена звука не оказывает никакого воздействия на оба камня, мы обратились к другим частотам, пытаясь подстроиться под резонансную частоту блоков в попытке вызвать ответные колебания их кристаллической структуры. Это оказалось слишком сложно, и мы выбрали путь попроще — обратились к тибетской поющей чаше. Эти красивые сосуды обычно изготавливались из полированной латуни (некоторые из них, самые старые, сделаны из трех спрессованных вместе пластин разных металлов). Если по внешнему краю такой чаши ударить деревянным молотком, то она издаст протяжный звук.

Я был уверен, что, если мы сможем воспроизвести основной тон поющей чаши (то есть резонансную частоту), а затем добавить к нему соответствующие гармоники, у нас появится реальная возможность наблюдать уменьшение веса. Но это было всего лишь предположение. Нам удалось уловить, а затем при помощи усилителей воспроизвести собственную частоту колебаний чаши, однако зафиксированное изменение веса было крайне незначительным, да и этот результат вызывал сомнения.

Несмотря на неудачу наших экспериментов, я не пал духом и продолжал утверждать, что акустическая технология имеет огромное значение для понимания нашего прошлого. Однако при этом я осознавал, что нужны более весомые доказательства знакомства древних цивилизаций с этой забытой наукой. Поначалу поиск таких доказательств казался невыполнимой задачей, но затем кто-то упомянул имя Джона Эрнста Уоррела Кили…

Улисс

Джеймс Джойс (1882–1941) – великий ирландский писатель, классик и одновременно разрушитель классики с ее канонами, человек, которому более, чем кому-либо, обязаны своим рождением новые литературные школы и направления XX века. Роман «Улисс» (1922) – главное произведение писателя, определившее пути развития искусства прозы и не раз признанное лучшим, значительнейшим романом за всю историю этого жанра. По замыслу автора, «Улисс» – рассказ об одном дне, прожитом одним обывателем из одного некрупного европейского городка, – вместил в себя всю литературу со всеми ее стилями и техниками письма и выразил все, что искусство способно сказать о человеке. Содержит нецензурную брань

Оглавление

• I. Телемахида
• II. Странствия Улисса

II. Странствия Улисса

Мистер Леопольд Блум с удовольствием ел внутренние органы животных и птиц. Он любил жирный суп из гусиных потрохов, пупки с орехами, фаршированное сердце, печенку, поджаренную ломтиками в сухарях, жареные наважьи молоки. Всего же больше любил он бараньи почки на углях, которые оставляли во рту тонкий привкус с отдаленным ароматом мочи.

Почки не выходили из головы у него, пока он, стараясь тихо ступать, собирал для нее завтрак на горбатом подносе. На кухне было прохладно, даже зябко, хотя за окном стояло летнее погожее утро. Это как-то еще разжигало аппетит.

Уголь в очаге разгорался.

Хлеб с маслом: еще ломтик — три, четыре — и хватит. Она не любит, когда гора на тарелке. Хватит. Отойдя от подноса, он снял с полки чайник и поставил на огонь сбоку. Чайник сел тусклой глыбой, выставив торчком хобот. Скоро поспеет. Хорошо. Во рту сухо.

Кошка ходила на прямых лапах вокруг ножки стола, хвост кверху.

— А, вот ты где, — сказал мистер Блум, оборачиваясь от очага.

Кошка мяукнула в ответ и продолжала путь вокруг ножки, ступая на прямых лапах, мяукая. Вот так же она разгуливает по моему письменному столу. Мурр. Почеши за ушком. Мурр.

Мистер Блум с добродушным интересом поглядел на черное гибкое существо. Ладный вид: шерстка гладкая и блестит, белая пуговка под хвостом, глаза зеленые, светятся. Он нагнулся к ней, упершись ладонями в колени.

— Мррау! — громко мяукнула она.

Говорят, они глупые. Они понимают, что мы говорим, лучше, чем мы их понимаем. Вот эта все что хочет поймет. И злопамятная. Интересно, каким я ей кажусь. Вышиной с башню? Нет, она ведь может на меня вспрыгнуть.

— А цыплят боится, — поддразнил он ее. — Боится цып-цыпочек. В жизни не видал такой глупой киски.

Жестокая. Это у них в природе. Странно, что мыши при этом не пищат. Как будто им нравится.

— Мгррау! — мяукнула она громче.

Глаза ее, жадные, полуприкрытые от стыда, моргнули, и жалобно, протяжно мяукнув, она выставила свои молочно-белые зубки. Он видел, как сужаются от жадности черные щелки ее зрачков, превращая глаза в зеленые камешки. Подойдя к шкафу, он взял кувшин, свеженаполненный разносчиком от Ханлона, налил на блюдце теплопузырчатого молока и осторожно поставил блюдце на пол.

— Мяв! — взвизгнула она, кидаясь к еде.

Он смотрел, как металлически поблескивают ее усы в тусклом свете и как, трижды примерившись, она легко принялась лакать. Правда или нет, что, если усы подрезать, не сможет охотиться. Почему бы? Может, кончики светят в темноте. Или служат как щупики, возможно.

Он слушал, как она лакает. Яичницу с ветчиной не стоит. В такую сушь яйца нехорошо. Хочется свежей, чистой воды. Баранью почку у Бакли сегодня тоже не стоит: четверг. Обжарить в масле — и с перчиком. Лучше свиную почку у Длугача. Пока чайник не закипел. Она лакала все медленней, потом вылизала блюдце. Почему у них языки такие шершавые? Лакать удобней, сплошь пористые, в дырочках. Ничего она тут не слопает? Он поглядел кругом. Ничего.

Тихо поскрипывая подошвами, он поднялся по лестнице в переднюю и стал у дверей спальни. Может, она захочет чего-нибудь повкусней. Обычно предпочитает небольшие бутербродики утром. Но все-таки — вдруг.

Он проговорил негромко, стоя в пустой передней:

— Я схожу за угол. Через минуту вернусь.

Услышал звуки своего голоса, добавил:

— Тебе чего-нибудь не захватить к завтраку?

Мягкий и сонный голос пробормотал в ответ:

Нет. Ничего не хочет. Затем послышался глубокий парной вздох, еще мягче, это она повернулась в постели, и разболтанные медные кольца звякнули. Надо, чтоб подтянули. Жаль. Из Гибралтара, неблизкий путь. Совсем забыла испанский, и ту малость, что знала. Интересно, сколько папаша за нее заплатил. Фасон старинный. Ах да, конечно. С губернаторского аукциона. По знакомству. По части денег старина Твиди кремень. Да, сэр. Было дело под Плевной. Я вышел из рядовых, сэр, и горжусь этим. Но все-таки хватило ума провернуть дельце с марками. Проявил дальновидность.

Рука его сняла шляпу с крючка над толстым пальто с его монограммой и над ношеным плащом с распродажи забытых вещей. Марка: картинка, а сзади клей. Наверняка из офицеров многие этим промышляют. Что говорить. Пропотевшее клеймо на дне шляпы молча сообщило ему: Плестоу, шляпы-лю. Он заглянул воровато за кожаный ободок. Белая полоска бумаги. Надежное место.

Он перешел на солнечную сторону, минуя открытый люк погреба в семьдесят пятом доме. Солнце приближалось к шпилю церкви Святого Георгия. Похоже, день будет жаркий. Когда в этом черном, особенно чувствуешь. Черное проводит, отражает (а может, преломляет?) тепло. Но в светлом костюме никак нельзя. Не пикник. От ощущения блаженного тепла глаза его часто жмурились. Фургон из пекарни Боланда лотки наш насущный но ей вчерашний больше по вкусу пироги горячая хрустящая корочка. Чувствуешь себя помолодевшим. Где-нибудь на востоке, вот таким утром, пуститься в путь на заре. Будешь двигаться впереди солнца — выиграешь у него день. А если все время так, то в принципе никогда не постареешь ни на один день. Идешь вдоль берега, в незнакомой стране, подходишь к городским воротам, там стража, тоже какой-нибудь служака с усищами старины Твиди опирается на этакую длинную пику. Бродишь по улицам под навесами. Головы прохожих в тюрбанах. Темные пещеры лавок, где торгуют коврами, внутри здоровенный турок, Свирепый турка, сидит, поджавши ноги, покуривая витой кальян. Крики разносчиков. Для питья вода с укропом, шербет. Слоняешься целый день. Можешь повстречать парочку грабителей. Ну и что, повстречаешь. Солнце к закату. Тени мечетей между колонн; мулла со свитком в руках. Дрожь по деревьям, сигнал, вечерняя свежесть. Прохожу дальше. Гаснущее золотое небо. Мать на пороге хижины. Зовет детишек домой на своем темном наречии. Из-за высокой стены звуки струн. Луна в ночном небе, лиловая, как новые подвязки у Молли. Звуки струн. Слушаешь. Девушка играет на этом инструменте, как же он называется, цимбалы. Идешь дальше.

Он приблизился к пивной Ларри О’Рурка. Из-под решетки погреба плыли влажные испарения портера. Через раскрытые двери бара несло имбирем, бросовым чаем и бисквитной трухой. Но заведение стоящее: как раз у трамвайного кольца. Скажем, Маколи там подальше: гиблое место. А если бы провели линию вдоль Северной окружной, от скотного рынка к набережным, цена тут же бы подскочила.

Лысая голова над занавеской. Прижимист старый пройдоха. Насчет рекламы с ним бесполезно. Что ж, в своем деле ему видней. Вон он, наш бравый Ларри, без пиджака, прислонясь к мешкам с сахаром, созерцает, как прислужник в фартуке орудует с ведром и шваброй. Саймон Дедал его отлично копирует, как он щурит свои глазенки. Знаете, я вам что скажу? Что же, мистер О’Рурк? Знаете, для японцев русские — только закуска к завтраку.

Стоп, надо перекинуться парой слов: может, про похороны. Бедняга Дигнам, вы уже слышали, мистер О’Рурк?

Сворачивая на Дорсет-стрит, он бодро окликнул в дверь:

— День добрый, мистер О’Рурк.

— Добрый день, добрый день.

— Хорошая погодка, сэр.

— Ничего не скажешь.

Откуда у них деньги берутся? Наезжают рыжаки-прислужники из графства Лейтрим, моют стаканы да сливают опивки в погребе. И вдруг, любуйтесь, он уже процветает, как новый Адам Финдлейтер или Дэн Таллон. А еще учесть конкуренцию. Повальная жажда. Неплохая головоломка: пересечь Дублин и не натолкнуться на кабак. Тут просто так не скопишь. Может, с пьяных имеют. Принес три, записал пять. Ну и что это? Там бобик, тут бобик [60] , одни крохи. А может, на оптовых заказах. Стакнется с агентом поставщиков. Ты босса своего обработай, а навар пополам, идет?

Сколько он может взять за месяц на портере? Скажем, сбыл десять бочек. Скажем, он имеет десять процентов. Какие там десять. Пятнадцать. Он проходил мимо школы Святого Иосифа. Галдят, сорванцы. Окна настежь. Свежий воздух помогает запоминать. И хором полезно. Эйбиси дифиджи килумен опикью эрэстэ видаблью. Это мальчишки там? Да. Иништерк. Инишарк. Инишбоффин. Зубрят свою смехографию. Мою. Горы Блум.

Он остановился перед витриной Длугача, глядя на связки колбас, копченых и кровяных, темных и светлых. Пятнадцать помножить на. Цифры, ускользая, вертелись в его мозгу: он недовольно прогнал их. Глянцевитые кольца, туго начиненные мясом, насыщали его взгляд, и он безмятежно вдыхал пряный и парной запах вареной свиной крови.

Почка сочила кровь на блюдо с рисунком из ивовых ветвей: последняя. Он стоял у прилавка следом за соседской прислугой. Возьмет ее или нет? Она вычитывала по пунктам, держа в руке списочек. Руки потрескались: от стирки. И полтора фунта сосисок Денни. Взгляд его приковали мощные бедра. Вудс его фамилия. Чем занимается неизвестно. Жена уже старовата. Свежая кровь. Ухажеров не разрешают. Руки крепкие. Выбивала ковер на веревке. Серьезно выбивала, я вам скажу. Юбка сбилась на сторону, взлетала с каждым ударом.

Хореглазый свинопродавец свертывал низку сосисок толстыми, розовыми, как сосиски, пальцами. Эк тугомяса, что телка откормленная в стойле.

Свинопродавец захватил два листа из стопки, завернул первосортные сосиски, осклабил медную рожу.

С дерзкой ухмылкой она протянула ему монету в своей мощной руке.

— Благодарим, мисс. Сдача шиллинг три пенса. А вам, сэр?

Мистер Блум, не мешкая, показал. Догнать и пойти за ней, если недалеко еще, следом за колыхающимися окороками. Недурно, как первая утренняя картинка. Да поживей ты, тьфу. Куй железо, пока горячо. Она вышла из лавки, постояла на ярком солнце и двинулась ленивой походкой направо. Он вздохнул, выпустив воздух через нос: они никогда не понимают. Руки огрубели от стирки. И на ногах ногти с наростами. Изодранная темная власяница защищает все подступы. Укол от ее равнодушия разгорелся в груди у него до слабого наслаждения. Не тебе, другому: какой-то констебль на досуге тискал ее на Экклс-лейн. Они любят, когда есть за что подержаться. Первосортные сосиски. Ах-ах, я заблудилась, о мистер полисмен.

Рука его приняла влажную мякоть и опустила в боковой карман. Затем выудила из брючного кармана три монетки и положила на резиновые пупырышки. Они полежали миг, были мигом подсчитаны и мигом отправлены, одна за другой, в ящик кассы.

— Спасибо, сэр. Заходите.

Лисьи глазки, благодаря его, метнули испытующую искорку. Мистер Блум почти сразу же отвел взгляд. Нет — лучше не стоит — в другой раз.

— Всего доброго, — произнес он, уходя.

— Всего доброго, сэр.

Ни следа. Скрылась. Ну и ладно.

Не выйдет. Но что-то есть в этом.

Облако начало закрывать солнце: медленно, больше и больше, целиком. Серое. Вдалеке.

Седой ужас опалил его плоть. Сложив листок, сунув его в карман, он повернул на Экклс-стрит, торопясь домой. Холодная маслянистость ползла по его жилам, леденя кровь; годы одевали его в соляной покров. Что же, такие мои дела. Ранняя рань, а на уме дрянь. Не с той ноги встал. Надо снова начать упражнения по Сэндоу. Стойку на руках. Кирпичные бурые дома в пежинах. Восьмидесятый так и пустует. Почему бы? Всего двадцать восемь фунтов по оценке. Тауэрс, Баттерсби, Норт, Макартур: все окна первого этажа в билетиках. Нашлепки на больном глазу. Вдохнуть теплый парок от чайника, дымок от масла на сковородке. Подойти поближе к ней, полнотелой, в теплой постели. Да, да.

Стремительные жаркие лучи солнца примчались от Беркли-роуд, проворные, в легких сандалиях, по просиявшему тротуару. Вон она, вон она стремится навстречу мне, девушка с золотыми волосами по ветру.

Открытка и два письма на полу в прихожей. Он, наклонившись, поднял. Миссис Мэрион Блум. Стремительный ритм сердца резко упал. Дерзкий почерк. Миссис Мэрион.

Войдя в спальню, он полуприкрыл глаза и, двигаясь сквозь теплый и желтый сумрак, приблизился к ее растрепанной голове.

— Кому там письма?

Он поглядел на них. Маллингар. Милли.

— Письмо мне от Милли, — сказал он, следя за своим голосом, — а тебе открытка. И письмо тебе.

Он положил ее письмо и открытку на саржевое покрывало у сгиба ее колен.

— Тебе шторы поднять?

Подтягивая осторожно шторы до половины, он видел через плечо, как она глянула на конверт и сунула его под подушку.

— Хватит так? — спросил он оборачиваясь.

Она читала открытку, приподнявшись на локте.

— Посылка дошла уже, — сказала она.

Он не уходил; она отложила открытку и медленно, с блаженным вздохом, опять свернулась клубком.

— Давай-ка чай поскорей, — поторопила она. — Совсем горло пересохло.

— Чайник уже кипит.

Однако он задержался убрать со стула: полосатая нижняя юбка, нечистое мятое белье; и, взяв все в охапку, положил в ноги постели.

Когда он был уже на ступеньках, она окликнула:

— Ошпарь заварной чайник.

Вполне закипел: пар валит из носика. Он ошпарил и сполоснул заварной чайник, насыпал четыре полные ложечки чаю и, наклонив большой чайник, залил чай водой. Поставив чай настояться, он отодвинул большой чайник в сторону и, вдавив сковороду прямо в жар угля, смотрел, как масло плавится и скользит по ней. Когда он развернул почку, кошка жадно мяукнула рядом с ним. Если ей давать много мяса, не будет мышей ловить. Говорят, они не едят свинину. Кошер. Он бросил ей окровавленную обертку и положил почку в шипящее масло. Перцу. Он взял щепотку из выщербленной рюмки для яйца, посыпал круговыми движениями.

Потом он распечатал письмо, скользнул глазами по всей странице. Спасибо — новая беретка — мистер Коклан — пикник на озере Оул — студент — приморские красотки Буяна Бойлана.

Чай настоялся. Улыбаясь, он налил себе в свою чашку, имитация фарфора Кроун-Дерби, с приспособлением для усов. Подарок Милли-глупышки ко дню рождения. Тогда ей было всего пять лет. Нет, погоди: четыре. Принес ей бусики под янтарь, она тут же порвала. Опускал для нее в почтовый ящик сложенные листочки. Он улыбался, наливая чай.

О Милли Блум, ты мне мила, моя родная,

В тебя, как в зеркало, гляжусь, тебя желая.

Хоть ты бедна, хочу я быть с тобою рядом,

А не с той Кэти, что виляет толстым задом.

Бедный старый профессор Гудвин. Конечно, слегка ку-ку. Но до того учтивый старичок. Провожал Молли с эстрады на старомодный манер. А это зеркальце в цилиндре. В тот вечер Милли его притащила в гостиную. Ой, поглядите, чего было в шляпе у профессора Гудвина! Мы все смеялись. Женская натура уже тогда проявлялась. Такая была вострушка.

Он поддел почку вилкой, перевернул, потом поставил заварной чайник на поднос. Горб стал пружинить, когда он поднял поднос. Все взял? Бутерброды — четыре, сахар, ложечка, сливки. Так. Он направился с подносом наверх, продев большой палец в ручку чайника.

Толкнув дверь коленом, он вошел и поставил поднос на стул у изголовья постели.

— До чего же ты долго, — сказала она.

Медь задребезжала, когда она проворно приподнялась, упершись локтем в подушку. Он спокойно смотрел на ее полные формы и на ложбинку между мягких больших грудей, круглившихся в ночной рубашке, как козье вымя. Тепло, шедшее от ее тела, мешалось в воздухе с душистым запахом наливаемого чая.

Краешек распечатанного конверта торчал из-под примятой подушки. Уже уходя, он остановился поправить покрывало.

— А от кого письмо? — спросил он.

Дерзкий почерк. Мэрион.

— Да от Бойлана, — сказала она. — Должен программу принести.

— Что ты собираешься петь?

Она пила чай, полные губы улыбались. Довольно затхлый дух от этих курений на другой день. Как тухлая вода от цветов.

— Может быть, приоткрыть окошко?

Отправляя в рот сложенный пополам тонкий ломтик, она спросила:

— А во сколько похороны?

— В одиннадцать, кажется, — ответил он. — Я еще не смотрел газету.

Следуя знаку ее пальца, он поднял за штанину ее грязные панталоны. Не то? Тогда серую перекрученную подвязку с чулком: подошва мятая, залоснилась.

— Да нет же, книжку.

Другой чулок. Нижняя юбка.

— Должно быть, упала, — сказала она.

— Дай-ка мне, — сказала она. — Я тут отметила. Хотела одно слово спросить.

Сделав глоток из чашки, которую держала за неручку, и обтерев бесцеремонно пальцы об одеяло, она принялась водить по странице шпилькой, покуда не нашла слово.

— Метим что? — переспросил он.

— Вот это, — сказала она. — Что это значит?

Наклонившись, он прочел подле холеного ногтя на ее большом пальце.

— Вот-вот. С чем это вообще едят?

— Метемпсихоз, — начал он, морща лоб, — это греческое. Из греческого языка. Это означает переселение душ.

— Ну и дичь! — оценила она. — А теперь скажи по-простому.

Он улыбнулся, искоса глянув в ее смеющиеся глаза. Все те же молодые глаза. Первый вечер после игры в шарады. Долфинс-барн. Он полистал замусоленные страницы. «Руби — краса арены». Ага, картинка. Свирепый итальянец с хлыстом. А это видно Руби краса чего там положено голая на полу. Милостиво дали прикрыться. «Злодей Маффеи остановился и с проклятиями отшвырнул прочь свою жертву». Всюду жестокость. Одурманенные звери. Трапеция в цирке Хенглера. Не мог смотреть, отвернулся. А толпа глазеет. Ты там надрывай силы, а мы животики себе надорвем. Их целые семьи. Вдалбливают им смолоду, они и метемпсихозят. Будто бы мы живем после смерти. Души наши. Будто душа человека, когда он умрет. Дигнама вот душа…

— Ты ее уже кончила? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Совсем никакой клубнички. Она что, все время любила того, первого?

— Я даже не заглядывал. Хочешь другую?

Она подлила себе чаю, глядя сбоку на струйку.

Надо продлить ту книжку из библиотеки на Кейпл-стрит, а то напишут Карни, моему поручителю. Перевоплощение: вот то самое слово.

— Некоторые верят, — начал он, — что после смерти мы будем снова жить в другом теле и что уже жили раньше. Это называется перевоплощение. Что все мы уже жили раньше, тысячи лет назад, на Земле или на какой-то другой планете. Они считают, мы забыли про это. А некоторые говорят, будто помнят свои прошлые жизни.

Густые сливки вились витками у нее в чашке. Как бы ей лучше запомнить это слово: метемпсихоз. Хорошо бы пример. Пример.

Над кроватью «Купанье нимфы». Приложение к пасхальному номеру «Фотокартинок»: роскошный шедевр, великолепные краски. Как чай, до того как налили молока. Похожа на нее с распущенными волосами, только потоньше. За рамку отдано три и шесть. Она сказала: над кроватью будет красиво. Обнаженные нимфы — Греция — а вот и пример — все люди, что тогда жили.

Он перелистал страницы обратно.

— Метемпсихоз, — сказал он, — так это называли древние греки. Они верили, что человек может превратиться в животное или, скажем, в дерево. Что они называли нимфами, например.

Она перестала вдруг помешивать ложечкой. Смотрела прямо перед собой и втягивала воздух округлившимися ноздрями.

— Горелым пахнет, — сказала она. — У тебя там ничего на огне?

— Почка! — возопил он.

Он сунул не глядя книжку во внутренний карман и, стукнувшись носком ноги о хромой комод, ринулся на запах, сбегая по лестнице прыжками всполошенного аиста. Пахучий дым поднимался сердитой струйкой с одного края сковороды. Поддев почку вилкой, он отодрал ее и перевернул, как на спину черепаху. Совсем чуть-чуть подгорела. Он перебросил ее на тарелку и полил оставшимся бурым соком.

Теперь чайку. Он уселся, отрезал ломоть хлеба, намазал маслом. Срезал пригорелую мякоть и бросил кошке. Наконец отправил кусочек на вилке в рот и принялся жевать, разборчиво смакуя упругое аппетитное мясо. В самый раз. Глоток чаю. Потом он нарезал хлеб на кубики, обмакнул один в соус и сунул в рот. Так что там у нее про студента и про пикник? Он разложил около себя листок с письмом и медленно стал читать, жуя, макая кубики в соус и отправляя их в рот.

Дражайший папулька,

Преогромнейшее спасибо за твой чудный подарочек ко дню рождения. Он мне дивно идет. Все говорят, что в новой беретке я просто неотразима. Получила от мамочки чудную коробку со сливочными тянучками, пишу ей отдельно. Конфетки — дивные. А я тут зарылась с головой в фотографию. Мистер Коклан снял меня вместе со своей мадам, когда проявим, пришлю. Вчера тут была сплошная запарка. Погожий денек, и все толстомясые припожаловали. В понедельник хотим устроить пикничок небольшой компанией на озере Оул. Спасибо тебе еще раз и тысяча поцелуев, а мамочке скажи, я ее ужасно люблю. Внизу играют на пианино. В субботу будет концерт в отеле «Гревильский герб». Сюда по вечерам иногда заходит один студент, его фамилия Баннон, и у него какие-то родственники ужасные богачи, и он исполняет эту песенку Бойлана (чуть-чуть не написала Буяна Бойлана) о приморских красотках. Передай ему от меня, что Милли-глупышка ему шлет привет. Пора кончать письмо, с любовью

твоя любящая дочь Милли.

P. S. Извини за каракули, очень спешу. Пока.

М.

Пятнадцать вчера. Как сошлось, и число пятнадцатое. Первый день рождения в чужих местах. Разлука. Помню летнее утро, когда она родилась. Помчался за миссис Торнтон на Дензилл-стрит. Бодрая старушка. Куче младенцев помогла явиться на свет. Она с первой минуты знала: бедняжке Руди не жить. Авось Бог милостив, сэр. А сама уже знала. Остался бы жить, сейчас было бы одиннадцать.

Отсутствующим печальным взглядом он смотрел на постскриптум. Извини за каракули. Спешу. Внизу пианино. Выпорхнула из гнезда. Сцена с ней из-за браслета в кафе «XL». He стала есть пирожные, не глядела, не разговаривала. Дерзкая девчонка. Он обмакнул в соус еще кубик хлеба, машинально продолжая доедать почку. Двенадцать и шесть в неделю. Не густо. Но могло и похуже быть. Мюзик-холл, скажем. Студент. Он глотнул остывшего чаю, запить еду. Потом опять перечел письмо: дважды.

Ну ладно, она умеет вести себя осмотрительно. А вдруг нет? Оставь, ничего еще не случилось. Все возможно, конечно. Во всяком случае, обождем. Бесенок. Вечно бегом по лестнице, ножки тонкие, стройные. Судьба. Наступает зрелость. Кокетка — страшная.

Он улыбнулся в кухонное окно с теплотой, с тревогой. Однажды вижу ее на улице: щиплет себя за щеки, чтоб разрумянились. Слегка малокровная. Поздно отняли от груди. В тот день на «Короле Эрина » вокруг маяка Киш. Старую посудину качало вовсю. А ей хоть бы что. Шарф по ветру, светло-голубой, распущенные волосы по ветру.

Щечки в ямочках, кудряшки

Вскружат голову бедняжке.

Приморские красотки. Распечатанный конверт. Руки в брюки и распевает, ни дать ни взять извозчик навеселе. Друг дома. Вскрюжат, он так поет. Освещенный пирс, летний вечер, звуки оркестра.

До чего ж милы и кротки

Те приморские красотки.

И Милли тоже. Первые юные поцелуи. Как давно минуло. Миссис Мэрион. Сейчас снова легла, читает, перебирая прядки волос, заплетая их, улыбаясь.

Сожаление и потерянность, нарастая, смутной волной расползались вниз по спине. Да, случится. Помешать. Бесполезно: что сделаешь! Девичьи губы, нежные, легкие. Случится то же. Он чувствовал, как волна потерянности охватывает его. Бесполезно тут что-то делать. Губы целуют, целующие, целуемые. Женские губы, полные, клейкие.

Лучше пусть там, где она сейчас: подальше. И занята. Хотела собаку от нечего делать. Можно бы туда съездить. На табельные дни в августе, всего два и шесть в оба конца. Но это через полтора месяца. Можно бы устроить бесплатный проезд, как журналисту. Или через Маккоя.

Кошка, вылизав свою шерстку, вернулась к обертке в кровяных пятнах, потыкала ее носом и пошла к двери. Оглянулась на него, мяукнула. Хочет выйти. Жди перед дверью — когда-нибудь отворится. Пусть подождет. Как-то занервничала. Электричество. Гроза в воздухе. И умывала ушко спиной к огню.

Он ощутил сытую тяжесть — потом легкие позывы в желудке. Поднялся из-за стола, распуская брючный ремень. Кошка настойчиво мяукнула.

— Мяу, — передразнил он. — Обождешь, пока я сам соберусь.

Тяжесть: день будет жаркий. Лень подыматься на площадку по лестнице.

Газетку. В сортире он любил читать. Надеюсь, никакая макака туда не забредет, пока я.

В ящике стола ему попался старый номер «Осколков». Свернув, он сунул его под мышку, подошел к двери и отворил. Кошка кинулась мягкими прыжками наверх. А, вон ты куда — свернуться на постели клубком.

Прислушавшись, он услыхал ее голос:

— Поди сюда, кисонька. Ну поди.

Он вышел с черного хода во двор; постоял, прислушиваясь к звукам соседнего двора. Все тихо. Может быть, вешают белье. Королевна в парке вешает белье. Славное утро.

Он наклонился взглянуть на чахлые кустики мяты, посаженной вдоль стены. Поставить беседку здесь. Бобы, дикий виноград. И надо везде удобрить, земля плохая. Бурая корка серы. Почва всегда такая без навоза. Кухонные помои. Перегной — что бы это за штука? У соседей куры: вот их помет отличное удобрение. Но самое лучшее от скота, особенно если кормили жмыхами. Сухой навоз. Лучшее средство для чистки лайковых перчаток. Грязь очищает. И зола. Надо тут все переделать. В том углу горох. Салат. Всегда будет свежая зелень. Но с этими садиками свои неудобства. Тот шмель или овод в Духов день.

Он двинулся по дорожке. А где моя шляпа, кстати? Должно быть, повесил обратно на крючок. Или оставил наверху. Вот номер, совсем не помню. На вешалке в прихожей слишком полно. Четыре зонтика, ее плащ. Подбирал письма. У Дрейго колокольчик звонил. Как странно, именно в этот момент я думал. Его волосы, каштановые, напомаженные, над воротничком. Свежевымыт и свежепричесан. Не знаю, успею ли зайти в баню. Тара-стрит. Тип, что у них за кассой, устроил побег Джеймсу Стивенсу. Такие слухи. О’Брайен.

Каким он басом говорит, этот Длугач. Агенда — как там? Пожалте, мисс. Энтузиаст.

Он отворил, толкнув носком, ветхую дверь сортира. Смотри, чтобы не запачкать брюки, потом на похороны. Вошел, пригнув голову, стараясь не задеть о низкий косяк. Оставив дверь приоткрытой, посреди пыльной паутины и вони заплесневелой хлорки, не спеша, отстегнул подтяжки. Перед тем как усесться, бросил через щель взгляд на соседское окно. А король на троне пишет манифест. Никого нет.

Раскорячившись на позорном стуле, он развернул журнал на оголенных коленях и стал читать. Что-нибудь новенькое и полегче. Не торопись особо. Попридержи. Наш премированный осколок: «Мастерский удар Мэтчена». Автор — мистер Филип Бьюфой, член лондонского Клуба театралов. Гонорар по гинее за столбец. Три с половиной. Три фунта три. Три фунта тринадцать и шесть.

Он мирно прочел, сдерживая себя, первый столбец, затем, уступая, но еще придерживая, начал второй. На середине, окончательно уступив, он дал кишечнику опорожниться свободно, продолжая мирно, неторопливо читать, вчерашний легкий запор прошел без следа. Авось не слишком толсто, геморрой снова не разойдется. Нет, самый раз. Ага. Уфф! Для страдающих запором: одна таблетка святой коры. В жизни может такое быть. Это не тронуло и не взволновало его, но, в общем, было бойко и живо. Теперь что хочешь печатают. На безрыбье. Он читал дальше, спокойно сидя над своими подымавшимися миазмами. Бойко, что говорить. «Мэтчен часто вспоминает свой мастерский удар, покоривший сердце смеющейся чаровницы, которая ныне». Мораль в конце и в начале. «Рука об руку». Лихо. Он снова окинул взглядом прочитанное и, выпуская ровную заключительную струю, благодушно позавидовал мистеру Бьюфою, который сочинил это и получил гонорар в размере трех фунтов тринадцати шиллингов и шести пенсов.

Вечерние часы, девушки в серых газовых платьях. Потом ночные часы в черном, с кинжалами, в полумасках. Это поэтично, розовое, потом золотое, потом серое, потом черное. И в то же время как в жизни. День, потом ночь.

Он смело оторвал половину премированного рассказа и подтерся ею. Потом поднял брюки, застегнул, надел подтяжки. Потянул на себя кривую шаткую дверь сортира и вышел из полумрака на воздух.

При ярком свете, облегченный и освеженный в членах, он тщательно осмотрел свои черные брюки, их обшлага, колени и за коленями. Во сколько похороны? Надо уточнить по газете.

Мрачные скрипучие звуки высоко в воздухе. Колокола церкви Святого Георгия. Они отбивали время: гулкий мрачный металл.

Без четверти. Потом снова: по воздуху донесся обертон, терция.

По набережной сэра Джона Роджерсона шагал собранным шагом мистер Блум: мимо ломовых подвод, мимо маслобойни Лиска (льняное масло, жмыхи), мимо Уиндмилл-лейн и мимо почтово-телеграфного отделения. На этот адрес тоже было бы можно. И мимо богадельни для моряков. С шумливой утренней набережной он повернул на Лайм-стрит. У коттеджей Брэди шатался мальчишка-свалочник, примкнув ведерко с требухой, сосал жеваный окурок. Девчонка помладше, с изъеденным коростой лбом, глазела на него, вяло придерживая ржавый обруч. Сказать ему: если курит — перестанет расти. Да ладно, оставь в покое! И так житье у него не рай. Ждать у трактира, тащить папашу домой. Тять, ну пойдем, мамка ждет. Как раз затишье: не будет много народу. Он перешел Таунсенд-стрит, миновал хмурый фасад Бетеля . Да, Эль. Его дом: Алеф, Бет. Потом похоронное бюро Николса. В одиннадцать. Времени хватит. Ей-ей, Корни Келлехер подкинул эту работенку О’Нилу. Напевает, прикрыв глаза. Корни. Повстречал я в темном парке. Одну пташку. Возле арки. Работает на полицию. Свое имя мне сказала и мои труляля труляля там там. Ясное дело, он подкинул. Схороните-ка по дешевке в сухом-немазаном. И мои труляля труляля труляля труляля.

Он повернулся и неспешно перешел через улицу. Как это она вышагивала с сосисками? Примерно так вот. На ходу он вынул из бокового кармана сложенный «Фримен», развернул его, скатал в трубку по длине и начал похлопывать себя по брюкам при каждом неспешном шаге. Беззаботный вид: заглянул просто так. В секунду за секунду. Это значит в секунду на каждую секунду. С тротуара он метнул цепкий взгляд в двери почты. Ящик для опоздавших писем. Опускать сюда. Никого. Пошел.

Он протянул свою карточку через медную решетку.

— Нет ли для меня писем? — спросил он.

Пока почтовая барышня смотрела в ячейке, он разглядывал плакат вербовочной службы: солдаты всех родов войск на параде; и, держа конец своей трубки у самых ноздрей, вдыхал запах свежей типографской краски. Нет, наверно, ответа. В последний раз зашел слишком далеко.

Барышня сквозь решетку подала ему карточку и письмо. Он поблагодарил, бросив быстрый взгляд на конверт, заадресованный на машинке:

Почтовое Отделение Уэстленд-роу, до востребования

Генри Флауэру [65] , эсквайру.

Ответила все-таки. Сунув письмо и карточку в боковой карман, он вернулся к параду всех родов войск. А где тут полк старины Твиди? Отставной вояка. Вон они: медвежьи шапки с султаном. Нет, он же гренадер. Остроконечные обшлага. Вот: королевские дублинские стрелки. Красные мундиры. Эффектно. Потому женщины за ними и бегают. Военная форма. Легче и вербовать и муштровать. Письмо Мод Гонн, чтобы их не пускали по вечерам на О’Коннелл-стрит: позор для столицы Ирландии. Сейчас газета Гриффита трубит о том же: армия, где кишат венерические болезни, империя Венерия. Какой-то вид у них недоделанный: как будто одурманенные. Смирно. Равняйсь. Сено — солома. Сено — солома. Полк Его Величества. А вот форму пожарника или полисмена он никогда не наденет. Масон, да.

Беспечной походкой он вышел с почты и повернул направо. Говорильня: как будто этим что-то исправишь. Рука его опустилась в карман, указательный палец просунулся под клапан конверта и вскрыл его несколькими рывками. Не думаю, чтобы женщины особо обращали внимание. Пальцы вытащили письмо и скомкали в кармане конверт. Что-то подколото: наверно, фотография. Прядь волос? Нет.

Маккой. Как бы поскорей отвязаться. Одна помеха. Чужое присутствие только злит, когда ты.

— Здравствуйте, Блум. Куда направляетесь?

— Здравствуйте, Маккой. Да так, никуда.

— Прекрасно. А вы как?

— Скрипим помаленьку, — сказал Маккой.

Бросая взгляд на черный костюм и галстук, он спросил, почтительно понизив голос:

— А что-нибудь… надеюсь, ничего не случилось? Я вижу, вы…

— Нет-нет, — сказал Блум. — Это Дигнам, бедняга. Сегодня похороны.

— Ах да, верно. Печальная история. А в котором часу?

Нет, и не фотография. Какой-то значок, что ли.

— В оди… одиннадцать, — ответил мистер Блум.

— Я попытаюсь выбраться, — сказал Маккой. — В одиннадцать, вы говорите? Я узнал только вчера вечером. Кто же мне сказал? А, Холохан. Прыгунчик, знаете?

Мистер Блум смотрел через улицу на кеб, стоявший у подъезда отеля «Гровнор». Швейцар поставил чемодан между сиденьями. Она спокойно стояла в ожидании, а мужчина, муж, брат, похож на нее, искал мелочь в карманах. Пальто модного фасона, с круглым воротником, слишком теплое для такой погоды, на вид как байка. Стоит в небрежной позе, руки в карманы, накладные, сейчас так носят. Как та надменная дамочка на игре в поло. Все женщины свысока, пока не раскусишь. Красив телом красив и делом. Неприступны до первого приступа. Достойная госпожа и Брут весьма достойный человек. Разок ее поимеешь спеси как не бывало.

Дорен Лайонс у Конвея. Она поднесла к волосам руку в перчатке. И тут заходит Прыгунчик. Под мухой. Немного откинув голову и глядя вдаль из-под приспущенных век, он видел заплетенные крендельки, видел, как сверкает на солнце ярко-желтая кожа. Как ясно сегодня видно. Может быть, из-за влажности. Болтает о том о сем. Ручка леди. С какой стороны она будет садиться?

— И говорит: Грустная весть насчет бедного нашего друга Падди! Какого Падди? Это я говорю. Бедняжечки Падди Дигнама, это он говорит.

За город едут — наверно, через Бродстоун. Высокие коричневые ботинки, кончики шнурков свисают. Изящная ножка. Чего он все возится с этой мелочью? А она видит, что я смотрю. Всегда примечают, если кто клюнул. На всякий случай. Запас беды не чинит.

— А что такое? я говорю. Чего это с ним стряслось? говорю.

Надменная — богатая — чулки шелковые.

— Ага, — сказал мистер Блум.

Он отодвинулся слегка вбок от говорящей Маккоевой головы. Будет сейчас садиться.

— Чего стряслось? говорит. Помер он, вот чего. И, мать честная, тут же наливает себе. Как, Падди Дигнам? Это я говорю. Я просто ушам своим не поверил. Я же с ним был еще в прошлую пятницу, нет, в четверг, в «Радуге» мы сидели. Да, говорит. Покинул он нас. Скончался в понедельник, сердяга.

Гляди! Гляди! Шелк сверкнул, чулки дорогие белые. Гляди!

Неуклюжий трамвай, трезвоня в звонок, вклинился, заслонил.

— Да-да, — промолвил мистер Блум с тяжким вздохом. — Еще один нас покинул.

— Один из лучших, — сказал Маккой.

Трамвай проехал. Они уже катили в сторону Окружного моста, ручка ее в дорогой перчатке на стальном поручне. Сверк-блеск — поблескивала на солнце эгретка на ее шляпе — блеск-сверк.

— Супруга жива-здорова, надеюсь? — спросил Маккой, сменив тон.

— О да, — отвечал мистер Блум, — спасибо, все в лучшем виде.

Он рассеянно развернул газетную трубку и рассеянно прочитал:

Как живется в доме

Без паштетов Сливи?

А с ними жизнь словно рай.

— Моя дражайшая как раз получила ангажемент. То есть уже почти.

Опять насчет чемодана закидывает. И что, пусть. Меня больше не проведешь.

Мистер Блум приветливо и неторопливо обратил на него свои глаза с тяжелыми веками.

— Моя жена тоже, — сказал он. — Она должна петь в каком-то сверхшикарном концерте в Белфасте, в Ольстер-холле, двадцать пятого.

— Вот как? — сказал Маккой. — Рад это слышать, старина. А кто это все устраивает?

Миссис Мэрион Блум. Еще не вставала. Королева в спальне хлеб с вареньем. Не за книгой. Замусоленные карты, одни картинки, разложены по семеркам вдоль бедра. На темную даму и светлого короля. Кошка пушистым черным клубком. Полоска распечатанного конверта.

— Видите ли, это нечто вроде турне, — задумчиво сказал мистер Блум. — Песня любви. Образован комитет, при равном участии в прибыли и расходах.

Маккой кивнул, пощипывая жесткую поросль усиков.

— Понятно, — произнес он. — Это приятная новость.

Он собрался идти.

— Что же, рад был увидеть вас в добром здравии, — сказал он. — Встретимся как-нибудь.

— Конечно, — сказал мистер Блум.

— Знаете еще что, — решился Маккой. — Вы не могли бы меня вписать в список присутствующих на похоронах? Я бы хотел быть сам, только, возможно, не получится. В Сэндикоуве кто-то утонул, и может так выйти, что мне со следователем придется туда поехать, если тело найдут. А вы просто вставьте мое имя, если меня не будет, хорошо?

— Я это сделаю, — сказал мистер Блум, собираясь двигаться. — Все будет в порядке.

— Отлично, — сказал бодро Маккой. — Большое спасибо, старина. Может, я еще и приду. Ну, пока. Просто Ч. П. Маккой, и сойдет.

— Будет исполнено, — твердо пообещал мистер Блум.

Не вышло меня обойти. А подбивал клинья. На простачка. Но я себе на уме. К этому чемодану у меня своя слабость. Кожа. Наугольники, клепаные края, замок с предохранителем и двойной защелкой. В прошлом году Боб Каули ему одолжил свой, для концерта на регате в Уиклоу, и с тех пор о чемоданчике ни слуху ни духу.

С усмешкою на лице мистер Блум неспешно шагал в сторону Брансвик-стрит. Моя дражайшая как раз получила. Писклявое сопрано в веснушках. Нос огрызком. Не без приятности, в своем роде: для небольшого романса. Но жидковато. Вы да я, мы с вами, не правда ли? Как бы на равных. Подлиза. Противно делается. Что он, не слышит разницы? Кажется, он слегка таков. Не по мне это. Я так и думал, Белфаст его заденет. Надеюсь, в тех краях с оспой не стало хуже. А то вдруг откажется еще раз делать прививку. Ваша жена и моя жена.

Интересно, а он за мной не следит?

Мистер Блум стоял на углу, глаза его блуждали по красочным рекламным плакатам. Имбирный эль (ароматизированный), фирма Кантрелл и Кокрейн. Летняя распродажа у Клери. Нет, пошел прямо. Всех благ. Сегодня «Лия»: миссис Бэндмен Палмер. Хотелось бы еще раз посмотреть ее в этой роли. Вчера играла в «Гамлете». Мужская роль. А может, он был женщина. Почему Офелия и покончила с собой. Бедный папа! Так часто рассказывал про Кейт Бейтмен в этой роли! Простоял целый день у театра Адельфи в Лондоне, чтобы попасть. Это за год до моего рождения: в шестьдесят пятом. А в Вене Ристори. Как же она правильно называется? Пьеса Мозенталя. «Рахиль» ? Нет. Всегда говорил про ту сцену, где старый ослепший Авраам узнает голос и ощупывает его лицо пальцами.

— Голос Натана! Голос сына его! Я слышу голос Натана, который оставил отца своего умирать от горя и нищеты на моих руках, и оставил дом отчий, и оставил Бога отцов своих.

Здесь каждое слово, Леопольд, полно глубокого смысла.

Бедный папа! Бедный! Хорошо, что я не пошел в комнату и не видел его лицо. В тот день! Боже! Боже! Эх! Кто знает, быть может, так было лучше для него.

Мистер Блум завернул за угол, прошел мимо понурых одров на извозчичьей стоянке. Что толку об этом думать. Пора для торбы с овсом. Лучше бы я не встретил его, этого Маккоя.

Он подошел ближе, услышал хруст золоченого овса, жующие мирно челюсти. Их выпуклые оленьи глаза смотрели на него, когда он шел мимо, среди сладковатой овсяной вони лошадиной мочи. Их Эльдорадо. Бедные саврасы! Плевать им на все, уткнули длинные морды в свои торбы, знать ничего не знают и забот никаких. Слишком сыты, чтоб разговаривать. И корм и кров обеспечены. Холощеные: черный обрубок болтается, как резиновый, между ляжками. Что ж, может, они и так счастливы. На вид славная, смирная животинка. Но как примутся ржать, это бывает невыносимо.

Он вынул из кармана письмо и положил в газету, которую нес. Можно здесь натолкнуться на нее. В переулке надежней.

Он миновал «Приют извозчика». Странная у извозчика жизнь, туда-сюда, в любую погоду, в любое место, на время или в один конец, все не по своей воле. Voglio e non. Люблю иногда их угостить сигареткой. Общительны. Катит мимо, покрикивает на лету. Он замурлыкал:

La ci darem la mano

Ла ла лала ла ла.

Он повернул на Камберленд-стрит и, пройдя несколько шагов, остановился под стеной станции. Никого. Лесосклад Мида. Кучи досок. Развалины и хибарки. Осторожно пересек клетки классиков, в одной — позабытый камушек. Не сгорел. Возле склада мальчик на корточках играл один в шарики, посылая главный щелчком большого пальца. Пестрая и мудрая кошка, моргающий сфинкс, смотрела со своей нагретой приступки. Жалко их беспокоить. Магомет отрезал кусок своего плаща, чтобы не разбудить. Вынимай. Я тоже играл в шарики, когда ходил в школу к той старой даме. Она любила резеду. Миссис Элис. А мистер где? Он развернул письмо под прикрытием газеты.

Цветок. Кажется, это — Желтый цветочек с расплющенными лепестками. Значит, не рассердилась? Чего она там пишет?

Дорогой Генри!

Я получила твое письмо, очень тебе благодарна за него. Жаль, что мое последнее письмо тебе не понравилось. И зачем ты вложил марки? Я на тебя так сердилась. Ужасно хочется, чтобы я могла как-нибудь тебя проучить за это. Я назвала тебя противным мальчишкой, потому что мне совершенно не нравится тот свет. Пожалуйста, объясни мне, что этот твой совет означает? Так ты несчастлив в семейной жизни, мой бедненький противный мальчишка? Ужасно хочется, чтобы я могла чем-нибудь помочь тебе. Напиши мне, пожалуйста, что ты думаешь про меня, бедняжку. Я часто думаю о твоем имени, оно такое красивое. Генри, милый, а когда мы встретимся? Ты просто представить себе не можешь, как часто я о тебе думаю. У меня никогда еще не было такой привязанности к мужчине. Я так страдаю. Пожалуйста, напиши мне длинное письмо, расскажи мне побольше. И помни, если ты этого не сделаешь, я тебя проучу. Вот, знай теперь, что я тебе сделаю, противный мальчишка, если ты не напишешь. Я так мечтаю, чтобы мы встретились. Генри, милый, исполни эту мою просьбу, пока у меня еще есть терпение. Тогда я скажу тебе все. А сейчас я с тобой прощаюсь, мой противный, мой миленький. У меня сегодня ужасно болит голова, и напиши поскорее тоскующей по тебе

Марте.

P. S. Напиши мне, какими духами душится твоя жена. Я хочу знать.

Тихая радость приоткрыла его губы. Не сравнить с первым письмом. Интересно, сама писала? Разыгрывает возмущение: я девушка из хорошей семьи, пример добродетели. Могли бы встретиться в воскресенье после мессы. Большое спасибо — не по моей части. Обычная любовная драчка. Потом разбегутся по углам. Не лучше, чем сцены с Молли. Сигара успокаивает. Наркотик. В следующий раз пойти еще дальше. Противный мальчишка, проучить: боится слов, конечно. Что-нибудь шокирующее, а? Стоит попробовать. Каждый раз понемножку.

Продолжая ощупывать письмо в кармане, он вытащил из него булавку. Простая булавка? Он бросил ее на землю. Откуда-нибудь из одежды: что-то закалывала. Это немыслимо, сколько на них булавок. Нет розы без шипов.

Грубые дублинские голоса взвыли у него в голове. В ту ночь в Куме, две девки, обнявшись под дождем:

Эх, у Мэри панталоны на одной булавке.

А булавка упадет —

Как домой она дойдет,

Как домой она дойдет?

Кто? Мэри. Ужасно болит голова. Наверно, их месячные розы. Или целый день за машинкой. Вредно для нервов желудка. Зрительное напряжение. Какими духами душится твоя жена? Додумалась, а?

Как домой она дойдет?

Марта, Мэри. Мария и Марфа. Где-то я видел эту картину, забыл уже, старого мастера или подделка. Он сидит у них в доме, разговаривает. Таинственно. Те девки из Кума тоже слушали бы.

Как домой она дойдет?

Что я говорю, бочонков? Галлонов. Но все равно около миллиона бочонков.

Прибывающий поезд тяжело пролязгал над головой у него, один вагон за другим. В голове стукались бочонки; плескался и переливался мутный портер. Затычки вылетели, полился мощный мутный поток, растекаясь по грязной земле, петляя, образуя озерки и водовороты хмельной влаги и увлекая с собой широколистые цветы ее пены.

Он подошел к отворенным задним дверям церкви Всех Святых. Ступив на крыльцо, снял шляпу, вытащил из кармана визитную карточку и снова засунул ее за кожаный ободок. Тьфу ты. Ведь мог прощупать Маккоя насчет бесплатного проезда в Маллингар.

Прохладный запах святых камней влек его. Он поднялся по истертым ступеням, толкнул дверь и тихонько вошел.

Он увидел, как священник убрал чашу с причастием куда-то внутрь и на мгновение стал на колени перед ней, выставив серую большую подметку из-под кружевного балахона, что был на нем. А вдруг и у него на одной булавке. Как он домой дойдет? Сзади круглая плешь. На спине буквы. И.Н.Ц.И.? Нет: И.X.С. Молли мне как-то объяснила. Ищу храм святости — или нет: ищу храм страдания, вот как. А те, другие? И нас целиком искупил.

Мистер Блум оглянулся на хоры. Музыки никакой не будет. Жаль. Кто у них органист? Старый Глинн, вот тот умел заставить инструмент говорить, вибрато: по слухам, пятьдесят фунтов в год ему платили на Гардинер-стрит. В тот день Молли была очень в голосе, «Stabat mater» [70] Россини. Сначала проповедь отца Бернарда Вохена . Христос или Пилат? Да Христос, только не томи нас всю ночь. Вот музыку они хотели. Шарканье прекратилось. Булавка упадет — слышно. Я ей посоветовал направлять голос в тот угол. Волнение так и чувствовалось в воздухе, на пределе, все даже головы подняли:

Он увидел, как священник нагнулся и поцеловал алтарь, потом, повернувшись к собравшимся, благословил их. Все перекрестились и встали. Мистер Блум оглянулся по сторонам и тоже встал, глядя поверх поднявшихся шляп. Встают — это, конечно, для Евангелия. Потом все опять стали на колени, а он спокойно уселся на скамью. Священник сошел с алтарного возвышения, держа перед собой предмет, и они с прислужником стали друг другу отвечать по-латыни. Потом священник стал на колени и начал читать по бумажке:

— Господь наше прибежище и сила наша…

Мистер Блум подался вперед, чтобы уловить слова. Английский. Бросить им кость. Еще что-то помню. Когда был у мессы последний раз? Преславная и непорочная дева. Супруг ее Иосиф. Петр и Павел. Так интересней, когда понимаешь, о чем все это. Блестящая организация, это факт, работает как часы. Исповедь. Все стремятся. Тогда я скажу тебе все. Раскаяние. Прошу вас, накажите меня. Сильнейшее оружие в их руках. Сильней, чем у доктора или адвоката. Женщины просто с ума сходят. А я шушушушушу-шу. А вы бубубубубубу? Зачем же это вы? Разглядывает свое кольцо, ищет оправдание. Шепчущая галерея, у стен есть уши. Муж, к своему изумлению, узнает. Господь слегка подшутил. Потом она выходит. Раскаяние на пять минут. Мило пристыжена. Молитва у алтаря. Аве Мария да святая Мария. Цветы, ладан, оплывающие свечи. Прячет румянец. Армия спасения — жалкая подделка. Перед нашим собранием выступит раскаявшаяся блудница. Как я обрела Господа. В Риме, должно быть, головастые парни: это они ведь заправляют всей лавочкой. И денежки хорошие загребают. Завещания: приходскому священнику в его полное распоряжение. Служить мессы за упокой моей души всенародно при открытых дверях. Монастыри мужские и женские. В деле о завещании Ферманы священник в числе свидетелей. Этого не собьешь. Ответ заранее на все готов. Свобода и возвышение нашей святой матери церкви. Учители церкви, они на это придумали целое богословие.

Священник с прислужником встали и пошли прочь. Кончено. Женщины еще остались: благодарение.

Пора убираться. Брат Обирало. Вдруг пойдет с блюдом. Вноси свою лепту.

Он двинулся в южном направлении по Уэстленд-роу. А ведь рецепт-то в тех брюках. Ох, да и ключ там же. Морока с этими похоронами. Ну ладно, он, бедный, не виноват. Когда я заказывал это дело в последний раз? Постой-ка. Еще, помню, разменял соверен. Должно быть, первого числа или второго. По книге заказов можно найти.

Аптекарь перелистывал страницу за страницей назад. От него будто пахнет чем-то песочным, ссохшимся. Сморщенный череп. Старик. Ищут философский камень. Алхимия. Наркотики дают возбуждение, а потом старят. Потом летаргия. А почему? Реакция. Целая жизнь за одну ночь. Характер постепенно меняется. Живешь постоянно среди трав, мазей, лекарств. Все эти алебастровые горшочки. Ступка и пестик. Aq. Dist. Fol. Laur. Те Virid [72] . Уже один запах почти вылечивает, как позвонить в дверь к зубному. Доктор Коновал. Ему бы самому подлечиться. Лечебная кашка или эмульсия. Кто первый решился нарвать травы и лечиться ею, это был храбрый малый. Целебные травы. Нужна осторожность. Тут хватит всего вокруг, чтобы тебя хлороформировать. Проверка: синяя лакмусовая бумажка краснеет. Хлороформ. Чрезмерная доза опия. Снотворное. Приворотные зелья. Парегорик, маковый сироп, вреден при кашле. Закупоривает поры или мокроту. Яды, вот единственные лекарства. Исцеление там, где не ожидаешь. Мудрость природы.

— Примерно две недели назад, сэр?

— Да, — ответил мистер Блум.

Он ждал у конторки, вдыхая едкую вонь лекарств, сухой пыльный запах губок и люффы. Долгая история выкладывать про свои болячки.

— Миндальное масло и бензойная настойка, — сказал мистер Блум, — и потом померанцевая вода…

От этого лосьона кожа у нее делается нежная и белая, точно воск.

— И еще воск, — добавил он.

Подчеркивает темный цвет глаз. Смотрела на меня, натянув простыню до этих самых глаз, испанских, нюхала себя, пока я продевал запонки. Домашние средства часто самые лучшие: клубника для зубов, крапива и дождевая вода, а еще, говорят, толокно с пахтаньем. Питает кожу. Один из сыновей старой королевы, герцог Олбани кажется, у него была всего одна кожа. Да, у Леопольда. А у всех нас по три. В придачу угри, мозоли и бородавки. Но тебе еще нужно и духи. Какими духами твоя? Peau d’Espagne [73] . Тот флердоранж. Чистое ядровое мыло. Вода очень освежает. Приятный у этого мыла запах. Еще успеваю в баню, тут за углом. Хаммам. Турецкая. Массаж. Грязь скапливается в пупке. Приятней, если бы хорошенькая девушка это делала. Да я думаю и я. Да, я. В ванне этим заняться. Странное желание я. Вода к воде. Полезное с приятным. Жалко, нет времени на массаж. Потом весь день чувство свежести. Похороны мраку нагонят.

— Вот, сэр, — отыскал аптекарь. — Это стоило два и девять. А склянка у вас найдется с собой?

— Нет, — сказал мистер Блум. — Вы приготовьте, пожалуйста, а я зайду попоздней сегодня. И я возьму еще мыло, какое-нибудь из этих. Они почем?

— Четыре пенса, сэр.

Мистер Блум поднес кусок к носу. Сладковато-лимонный воск.

— Вот это я возьму, — решил он. — Итого будет три и пенни.

— Да, сэр, — сказал аптекарь. — Вы можете заплатить за все сразу, когда придете.

— Хорошо, — сказал мистер Блум.

Он вышел из аптеки, не торопясь, держа под мышкой трубку газеты и в левой руке мыло в прохладной обертке.

У самой подмышки голос и рука Бэнтама Лайонса сказали:

— Приветствую, Блум, что новенького? Это сегодняшняя? Вы не покажете на минутку?

Фу-ты, опять усы сбрил. Длинная, холодная верхняя губа. Чтобы выглядеть помоложе. А выглядит по-дурацки. Он моложе меня.

Пальцы Бэнтама Лайонса, желтые, с чернотой под ногтями, развернули газету. Ему бы тоже помыться. Содрать корку грязи. Доброе утро, вы не забыли воспользоваться мылом Пирса? По плечам перхоть. Череп бы смазывал.

— Хочу взглянуть насчет французской лошадки, что сегодня бежит, — сказал Бэнтам Лайонс. — Черт, да где тут она?

Он шелестел мятыми страницами, ерзая подбородком туда-сюда по тугому воротничку. Зуд после бритья. От такого воротничка волосы будут лезть. Оставить ему газету, чтоб отвязался.

— Можете взять себе, — сказал мистер Блум.

— Аскот. Золотой кубок. Постойте, — бормотал Бэнтам Лайонс. — Один мо. Максим Второй.

— Я здесь только рекламу смотрел, — добавил мистер Блум.

Внезапно Бэнтам Лайонс поднял на него глаза, в которых мелькнуло хитрое выражение.

— Как-как вы сказали? — переспросил он отрывисто.

— Я говорю: можете взять себе, — повторил мистер Блум. — Я все равно хотел выбросить, только посмотрел рекламу.

Бэнтам Лайонс с тем же выражением в глазах поколебался минуту — потом сунул раскрытые листы обратно мистеру Блуму.

— Ладно, рискну, — проговорил он. — Держите, спасибо.

Едва не бегом он двинулся в сторону Конвея. Прыть как у зайца.

Мистер Блум, усмехнувшись, снова сложил листы аккуратным прямоугольником и поместил между ними мыло. Дурацкие стали губы. Играет на скачках. Последнее время просто повальная зараза. Мальчишки-посыльные воруют, чтобы поставить шесть пенсов. Разыгрывается в лотерею отборная нежная индейка. Рождественский ужин за три пенса. Джек Флеминг играл на казенные деньги, а после сбежал в Америку. Теперь владелец отеля. Назад никогда не возвращаются. Котлы с мясом в земле египетской.

Бодрой походкой он приблизился к мечети турецких бань. Напоминает мечеть, красные кирпичи, минареты. Я вижу, сегодня университетские велогонки. Он рассматривал афишу в форме подковы над воротами Колледж-парка: велосипедист, согнувшийся в три погибели. Бездарная афишка. Сделали бы круглую, как колесо. Внутри спицы: гонки — гонки — гонки; а по ободу: университетские. Вот это бы бросалось в глаза.

Вон и Хорнблоуэр у ворот. С ним стоит поддерживать: мог бы туда пропускать за так. Как поживаете, мистер Хорнблоуэр? Как поживаете, сэр?

Погодка прямо райская. Если бы в жизни всегда так. Погода для крикета. Рассядутся под навесами. Удар за ударом. Промах. Здесь для крикета тесновато. Подряд шесть воротцев. Капитан Буллер пробил по левому краю и вышиб окно в клубе на Килдер-стрит. Таким игрокам место на ярмарке в Доннибруке. Эх, башки мы им открутим , как на поле выйдет Джек. Волна тепла. Не слишком надолго. Вечно бегущий поток жизни: ищет в потоке жизни наш взгляд, что нам до-ро-о-оже всего.

А теперь насладимся баней: чистая ванна с водой, прохладная эмаль, теплый, ласкающий поток. Сие есть тело мое.

Он видел заранее свое бледное тело, целиком погруженное туда, нагое в лоне тепла, умащенное душистым тающим мылом, мягко омываемое. Он видел свое туловище и члены, покрытые струйной рябью, невесомо зависшие, слегка увлекаемые вверх, лимонно-желтые; свой пуп, завязь плоти; и видел, как струятся темные спутанные пряди поросли и струятся пряди потока вокруг поникшего отца тысяч, вяло колышущегося цветка.

Мартин Каннингем, первый, просунул оцилиндренную голову внутрь скрипучей кареты и, ловко войдя, уселся. За ним шагнул мистер Пауэр, пригибаясь из-за своего роста.

— После вас, — сказал мистер Блум.

Мистер Дедал надел живо шляпу и поднялся в карету, проговорив:

— Все уже здесь? — спросил Мартин Каннингем. — Забирайтесь, Блум.

Мистер Блум вошел и сел на свободное место. Потом взялся за дверцу и плотно притянул ее, пока она не закрылась плотно. Продел руку в петлю и с серьезным видом посмотрел через открытое окошко кареты на спущенные шторы соседских окон. Одна отдернута: старуха глазеет. Приплюснула нос к стеклу: побелел. Благодарит небо, что не ее черед. Поразительно, какой у них интерес к трупам. Рады нас проводить на тот свет так тяжко родить на этот. Занятие в самый раз по ним. Шушуканье по углам. Шмыгают неслышно в шлепанцах боятся еще проснется. Потом прибрать его. Положить на стол. Молли и миссис Флеминг стелют ложе. Подтяните слегка к себе. Наш саван. Не узнаешь кто тебя мертвого будет трогать. Обмыть тело, голову. Ногти и волосы, кажется, подрезают. Часть на память в конвертик. Потом все равно отрастают. Нечистое занятие.

Все ждали, не говоря ни слова. Наверно, венки выносят. На что-то твердое сел. А, это мыло в заднем кармане. Лучше убрать оттуда. Подожди случая.

Все ждали. Потом спереди донеслись звуки колес — ближе — потом стук копыт. Тряхнуло. Карета тронулась, скрипя и покачиваясь. Послышались другие копыта и скрипучие колеса, сзади. Проплыли соседские окна и номер девятый с открытой дверью, с крепом на дверном молотке. Шагом.

Они еще выжидали, с подпрыгивающими коленями, покуда не повернули и не поехали вдоль трамвайной линии. Трайтонвилл-роуд. Быстрей. Колеса застучали по булыжной мостовой, и расшатанные стекла запрыгали, стуча, в рамах.

— По какой это он дороге? — спросил мистер Пауэр в оба окошка.

— Айриштаун, — ответил Мартин Каннингем. Рингсенд. Брансвик-стрит.

Мистер Дедал, поглядев наружу, кивнул.

С минуту все смотрели в окна на фуражки и шляпы, приподнимаемые прохожими. Дань уважения. Карета, миновав Уотери-лейн, свернула с рельсов на более гладкую дорогу. Взгляд мистера Блума заметил стройного юношу в трауре и широкополой шляпе.

— Тут мимо один ваш друг, Дедал, — сказал он.

— Ваш сын и наследник.

— Где он там? — спросил мистер Дедал, перегибаясь к окну напротив.

Карета, миновав улицу с доходными домами и развороченной, в канавах и ямах, мостовой, свернула, накренившись, за угол и снова покатила вдоль рельсов, громко стуча колесами. Мистер Дедал откинулся назад и спросил:

— А этот прохвост Маллиган тоже с ним? Его fidus Achates? [74]

— Да нет, он один, — ответил мистер Блум.

— От тетушки Салли, надо думать, — сказал мистер Дедал. — Эта шайка Гулдингов, пьяненький счетоводишка и Крисси, папочкина вошка-сикушка , то мудрое дитя, что узнает отца .

Мистер Блум бесстрастно усмехнулся, глядя на Рингсенд-роуд. Братья Уоллес, производство бутылок. Мост Доддер.

— Связался со всяким сбродом, — продолжал сварливо мистер Дедал. — Этот Маллиган, вам любой скажет, это отпетый бандит, насквозь испорченный тип. От одного его имени воняет по всему Дублину. Но с помощью Божией и Пресвятой Девы, я им особо займусь, я напишу его матери, или тетке, или кто она там ему такое письмо, что у нее глаза полезут на лоб. Я тыл ему коленом почешу , могу вас заверить.

Он силился перекричать громыханье колес:

— Я не позволю, чтобы этот ублюдок, ее племянничек, губил бы моего сына. Отродье зазывалы из лавки. Шнурки продает у моего родича, Питера Пола Максвайни . Не выйдет.

Он смолк. Мистер Блум перевел взгляд с его сердитых усов на кроткое лицо мистера Пауэра, потом на глаза и бороду Мартина Каннингема, которые солидно покачивались. Шумливый человек, своевольный. Носится со своим сыном. И правильно. Что-то после себя оставить. Если бы Руди, малютка, остался жить. Видеть, как он растет. Слышать голосок в доме. Как идет рядом с Молли в итонской курточке . Мой сын. Я в его глазах. Странное было бы ощущение. От меня. Слепой случай. Это видно тем утром на Реймонд-террас она из окна глядела как две собаки случаются под стеной не содейте зла . И сержант ухмылялся. Она была в том палевом халате с прорехой, так и не собралась зашить. Польди, давай мы. Ох, я так хочу, умираю. Так начинается жизнь.

Потом в положении. Пришлось отменить концерт в Грейстоуне. Мой сын в ней. Я мог бы его поставить на ноги. Мог бы. Сделать самостоятельным. Немецкому научить.

— Мы не опаздываем? — спросил мистер Пауэр.

— На десять минут, — сказал Мартин Каннингем, посмотрев на часы.

Молли. Милли. То же самое, но пожиже. Ругается как мальчишка. Катись колбаской! Чертики с рожками! Нет, она милая девчушка. Станет уж скоро женщиной. Маллингар. Дражайший папулька. Студент. Да, да: тоже женщина. Жизнь. Жизнь.

Карету качнуло взад-вперед и с ней четыре их тулова.

— Корни мог бы нам дать какую-нибудь колымагу поудобней, — заметил мистер Пауэр.

— Мог бы, — сказал мистер Дедал, — если бы он так не косил. Вы меня понимаете?

Он прищурил левый глаз. Мартин Каннингем начал смахивать хлебные крошки со своего сиденья.

— Что это еще, Боже милостивый? — проговорил он. — Крошки?

— Похоже, что кто-то тут устраивал недавно пикник, — сказал мистер Пауэр.

Все привстали, недовольно оглядывая прелую, с оборванными пуговицами, кожу сидений. Мистер Дедал покрутил носом, глядя вниз, поморщился и сказал:

— Или я сильно ошибаюсь… Как вам кажется, Мартин?

— Я и сам поразился, — сказал Мартин Каннингем.

Мистер Блум опустился на сиденье. Удачно, что зашел в баню. Ноги чувствуешь совершенно чистыми. Вот только бы еще миссис Флеминг заштопала эти носки получше.

Мистер Дедал, отрешенно вздохнув, сказал:

— В конце концов, это самая естественная вещь на свете.

— А Том Кернан появился? — спросил Мартин Каннингем, слегка теребя кончик бороды.

— Да, — ответил мистер Блум. — Он едет за нами с Хайнсом и с Недом Лэмбертом.

— А сам Корни Келлехер? — спросил мистер Пауэр.

— На кладбище, — сказал Мартин Каннингем.

— Я встретил утром Маккоя, — сообщил мистер Блум, — и он сказал, тоже постарается приехать.

Карета резко остановилась.

Мистер Блум высунул голову из окна.

— Большой канал, — сказал он.

Газовый завод. Говорят, вылечивает коклюш. Повезло, что у Милли этого не было. Бедные дети. Сгибаются пополам в конвульсиях, синеют, чернеют. Просто кошмар. С болезнями сравнительно легко обошлось. Одна корь. Чай из льняного семени. Скарлатина, эпидемии инфлюэнцы. Рекламные агенты смерти. Не упустите такого случая. Вон там собачий приют. Старый Атос, бедняга! Будь добрым к Атосу, Леопольд, это мое последнее желание. Да будет воля твоя. Слушаемся их, когда они в могиле. Предсмертные каракули. Он себе места не находил, тосковал. Смирный пес. У стариков обычно такие.

Капля дождя упала ему на шляпу. Он спрятал голову и увидел, как серые плиты моментально усеялись темными точками. По отдельности. Интересно. Как через сито. Я так и думал, пойдет. Помнится, подошвы скрипели.

— Погода меняется, — спокойно сообщил он.

— Жаль, быстро испортилась, — откликнулся Мартин Каннингем.

— Для полей нужно, — сказал мистер Пауэр. — А вон и солнце опять выходит.

Мистер Дедал, воззрившись через очки на задернутое солнце, послал немое проклятие небесам.

— Не надежнее, чем попка младенца, — изрек он.

Колеса с усилием завертелись снова, и торсы сидящих мягко качнуло. Мартин Каннингем живее затеребил кончик бороды.

— Вчера вечером Том Кернан был грандиозен, — сказал он. — А Падди Леонард его передразнивал у него на глазах.

— О, покажите-ка нам его, Мартин, — оживился мистер Пауэр. — Сейчас вы, Саймон, услышите, как он высказался про исполнение «Стриженого паренька» Беном Доллардом.

— Грандиозно, — с напыщенностью произнес Мартин Каннингем. — То, как он спел эту простую балладу, Мартин, это самое проникновенное исполнение, какое мне доводилось слышать при всем моем долгом опыте.

— Проникновенное, — со смехом повторил мистер Пауэр. — Это словечко у него просто пунктик. И еще — ретроспективное упорядочение.

— Я нет, — сказал мистер Дедал. — А где это?

— В сегодняшней утренней.

Мистер Блум вынул газету из внутреннего кармана. Я еще должен поменять книгу для нее.

— Нет-нет, — сказал поспешно мистер Дедал. — Потом, пожалуйста.

Взгляд мистера Блума скользнул по крайнему столбцу, пробежав некрологи. Каллан, Коулмен, Дигнам, Фоусетт, Лаури, Наумен, Пик, это какой Пик, не тот, что служил у Кроссби и Оллейна? нет, Секстон, Эрбрайт. Черные литеры уже начали стираться на потрепанной и мятой бумаге. Благодарение Маленькому Цветку . Горькая утрата. К невыразимой скорби его. В возрасте 88 лет, после продолжительной и тяжелой болезни. Панихида на тридцатый день. Квинлен. Да помилует Иисус Сладчайший душу его.

Уж месяц как Генри ушел без возврата

В обители вечной он пребывает

Семейство скорбит над жестокой утратой

На встречу в горнем краю уповая.

А я конверт разорвал? Да. А куда положил письмо, после того как перечитывал в бане? Он ощупал свой жилетный карман. Тут. Генри ушел без возврата. Пока у меня еще есть терпение.

Школа. Лесосклад Мида. Стоянка кебов. Всего два сейчас. Дремлют. Раздулись, как клещи. Мозгов почти нет, одни черепные кости. Еще один трусит с седоком. Час назад я тут проходил. Извозчики приподняли шапки.

Спина стрелочника неожиданно выросла, распрямившись, возле трамвайного столба, у самого окна мистера Блума. Разве нельзя придумать что-нибудь автоматическое, чтобы колеса сами гораздо удобней? Да но тогда этот парень потеряет работу? Да но зато еще кто-то получит работу, делать то, что придумают?

Концертный зал Эншент. Закрыт сегодня. Прохожий в горчичном костюме, с крепом на рукаве. Некрупная скорбь. Четверть траура. Женина родня, скажем.

Он придет днем. Ее песни.

Шляпы Плестоу. Бюст сэра Филипа Крэмптона у фонтана. А кто он был-то?

— Как поживаете? — произнес Мартин Каннингем, приветственно поднося ладонь ко лбу.

— Он нас не видит, — сказал мистер Пауэр. — Нет, видит. Как поживаете?

— Кто? — спросил мистер Дедал.

— Буян Бойлан, — ответил мистер Пауэр. — Вон он, вышел проветриться.

В точности когда я подумал.

Мистер Дедал перегнулся поприветствовать. От дверей ресторана «Ред бэнк» блеснул ответно белый диск соломенной шляпы — скрылся.

Мистер Блум осмотрел ногти у себя на левой руке, потом на правой руке. Да, ногти. Что в нем такого есть что они она видит? Наваждение. Ведь хуже не сыщешь в Дублине. Этим и жив. Иногда они человека чувствуют. Инстинкт. Но этакого гуся. Мои ногти. А что, просто смотрю на них: вполне ухожены. А после: одна, раздумывает. Тело не такое уже упругое. Я бы заметил по памяти. Отчего так бывает наверно кожа не успевает стянуться когда с тела спадет. Но фигура еще на месте. Еще как на месте. Плечи. Бедра. Полные. Вечером, когда одевалась на бал. Рубашка сзади застряла между половинок.

Он зажал руки между колен и отсутствующим, довольным взглядом обвел их лица.

Мистер Пауэр спросил:

— Что слышно с вашим турне, Блум?

— О, все отлично, — отвечал мистер Блум. — Мнения самые одобрительные. Вы понимаете, такая удачная идея…

— А вы сами поедете?

— Нет, знаете ли, — сказал мистер Блум. — Мне надо съездить в графство Клэр по одному частному делу. Идея в том, чтобы охватить главные города. Если в одном прогоришь, в других можно наверстать.

— Очень правильно, — одобрил Мартин Каннингем. — Сейчас там Мэри Андерсон .

— А партнеры у вас хорошие?

— Ее импресарио Луис Вернер, — сказал мистер Блум. — О да, у нас все из самых видных. Дж. К. Дойл и Джон Маккормак я надеюсь и. Лучшие, одним словом.

— И Мадам, — добавил с улыбкой мистер Пауэр. — Хоть упомянем последней, все равно первая.

Мистер Блум развел руками в жесте мягкой учтивости и снова сжал руки. Смит О’Брайен. Кто-то положил букет у подножия. Женщина. Наверно, годовщина смерти. Желаем еще многих счастливых. Объезжая статую Фаррелла , карета бесшумно сдвинула их несопротивляющиеся колени.

Ркии: старик в темных лохмотьях протягивал с обочины свой товар, разевая рот: ркии.

— Шну-ркии, четыре на пенни.

Интересно, за что ему запретили практику. Имел свою контору на Хьюм-стрит. В том же доме, где Твиди, однофамилец Молли, королевский адвокат графства Уотерфорд. Цилиндр с тех пор сохранился. Остатки былой роскоши. Тоже в трауре. Но так скатиться, бедняга! Каждый пинает, как собаку. Последние деньки О’Каллахана .

И Мадам. Двадцать минут двенадцатого. Встала. Миссис Флеминг принялась за уборку. Причесывается, напевает: voglio е non vorrei. Нет: vorrei е non [75] . Рассматривает кончики волос, не секутся ли. Mi trema un poco il [76] . Очень красиво у нее это tre: рыдающий звук. Тревожный. Трепетный. В самом слове «трепет» уже это слышится.

Глаза его скользнули по приветливому лицу мистера Пауэра. Виски седеют. Мадам: и улыбается. Я тоже улыбнулся. Улыбка доходит в любую даль. А может, просто из вежливости. Приятный человек. Интересно, это правду рассказывают насчет его содержанки? Для жены ничего приятного. Но кто-то меня уверял, будто между ними ничего плотского. Можно себе представить, тогда у них живо бы все завяло. Да, это Крофтон его как-то встретил вечером, он нес ей фунт вырезки. Где же она служила? Барменша в «Джури». Или из «Мойры»?

Они проехали под фигурой Освободителя в обширном плаще.

Мартин Каннингем легонько коснулся мистера Пауэра.

— Из колена Рувимова, — сказал он.

Высокий чернобородый мужчина с палкой грузно проковылял за угол слоновника Элвери , показав им за спиной скрюченную горстью ладонь.

— Во всей своей девственной красе, — сказал мистер Пауэр.

Мистер Дедал, поглядев вслед ковыляющей фигуре, пожелал кротко:

— Чтоб тебе сатана пропорол печенки!

Мистер Пауэр, зашедшись неудержимым смехом, заслонил лицо от окна, когда карета проезжала статую Грэя.

— Мы все это испытали, — заметил неопределенно Мартин Каннингем.

Глаза его встретились с глазами мистера Блума. Погладив свою бороду, он добавил:

— Ну, скажем, почти все из нас.

Мистер Блум заговорил с внезапною живостью, вглядываясь в лица спутников.

— Это просто отличная история, что ходит насчет Рувима Дж. и его сына.

— Про лодочника? — спросил мистер Пауэр.

— Да-да. Отличная ведь история?

— А что там? — спросил мистер Дедал. — Я не слышал.

— Там возникла какая-то девица, — начал мистер Блум, — и он решил услать его от греха подальше на остров Мэн, но когда они оба…

— Что-что? — переспросил мистер Дедал. — Это этот окаянный уродец?

— Ну да, — сказал мистер Блум. — Они оба уже шли на пароход, и тот вдруг в воду…

Мистер Пауэр снова зашелся смехом, выпуская воздух через заслоненные ноздри.

— Да нет, — принялся объяснять мистер Блум, — это сын…

Мартин Каннингем бесцеремонно вмешался в его речь.

— Рувим Дж. с сыном шли по набережной реки к пароходу на остров Мэн, и тут вдруг юный балбес вырвался и через парапет прямо в Лиффи.

— Боже правый! — воскликнул мистер Дедал в испуге. — И утонул?

— Утонул! — усмехнулся Мартин Каннингем. — Он утонет! Лодочник его выудил багром за штаны и причалил с ним прямиком к папаше, с полумертвым от страху. Полгорода там столпилось.

— Да, — сказал мистер Блум, — но самое-то смешное…

— И Рувим Дж., — продолжал Мартин Каннингем, — пожаловал лодочнику флорин за спасение жизни сына.

Приглушенный вздох вырвался из-под ладони мистера Пауэра.

— Да-да, пожаловал, — подчеркнул Мартин Каннингем. — Героически. Серебряный флорин.

— Отличная ведь история? — повторил с живостью мистер Блум.

— Переплатил шиллинг и восемь пенсов, — бесстрастно заметил мистер Дедал.

Тихий сдавленный смех мистера Пауэра раздался в карете.

— Сливы, восемь на пенни! Восемь на пенни!

— Давайте-ка мы примем более серьезный вид, — сказал Мартин Каннингем.

Мистер Дедал вздохнул:

— Бедняга Падди не стал бы ворчать на нас, что мы посмеялись. В свое время сам порассказывал хороших историй.

— Да простит мне Бог! — проговорил мистер Пауэр, вытирая влажные глаза пальцами. — Бедный Падди! Не думал я неделю назад, когда его встретил последний раз и был он, как всегда, здоровехонек, что буду ехать за ним вот так. Ушел от нас.

— Из всех, кто только носил шляпу на голове, самый достойный крепышок, — выразился мистер Дедал. — Ушел в одночасье.

— Удар, — молвил Мартин Каннингем. — Сердце.

Печально он похлопал себя по груди.

Лицо как распаренное: багровое. Злоупотреблял горячительным. Средство от красноты носа. Пей до чертиков, покуда не станет трупно-серым. Порядком он денег потратил, чтоб перекрасить.

Мистер Пауэр смотрел на проплывающие дома со скорбным сочувствием.

— Бедняга, так внезапно скончался.

— Наилучшая смерть, — сказал мистер Блум.

Они поглядели на него широко открытыми глазами.

— Никаких страданий, — сказал он. — Момент, и кончено. Как умереть во сне.

Мертвая сторона улицы. Днем всякий унылый бизнес, земельные конторы, гостиница для непьющих, железнодорожный справочник Фолконера, училище гражданской службы, Гилл, католический клуб, общество слепых. Почему? Какая-то есть причина. Солнце или ветер. И вечером то же. Горняшки да подмастерья. Под покровительством покойного отца Мэтью . Камень для памятника Парнеллу. Удар. Сердце.

Белые лошади с белыми султанами галопом вынеслись из-за угла Ротонды. Мелькнул маленький гробик. Спешит в могилу. Погребальная карета. Неженатый. Женатому вороных. Старому холостяку пегих. А монашке мышастых.

— Грустно, — сказал Мартин Каннингем. — Какой-то ребенок.

Личико карлика, лиловое, сморщенное, как было у малютки Руди. Тельце карлика, мягкое, как замазка, в сосновом гробике с белой обивкой внутри. Похороны оплачены товариществом. Пенни в неделю за клочок на кладбище. Наш. Бедный. Крошка. Младенец. Несмышленыш. Ошибка природы. Если здоров, это от матери. Если нет, от отца. В следующий раз больше повезет.

— Бедный малютка, — сказал мистер Дедал. — Отмаялся.

Карета медленно взбиралась на холм Ратленд-сквер. Растрясут его кости. Свалят гроб на погосте. Горемыка безродный. Всему свету чужой.

— Но самое худшее, — сказал мистер Пауэр, — это когда человек кончает с собой.

Мартин Каннингем быстрым движением вынул часы, кашлянул, спрятал часы обратно.

— И это такое бесчестье, если у кого-то в семье, — продолжал мистер Пауэр.

— Временное умопомрачение, разумеется, — решительно произнес Мартин Каннингем. — Надо к этому относиться с милосердием.

— Говорят, тот, кто так поступает, трус, — сказал мистер Дедал.

— Не нам судить, — возразил Мартин Каннингем.

На Востоке слыву я первейшей

Опять отвернулся. Знает. Растрясут его кости.

В тот день, дознание. На столе пузырек с красным ярлыком. Номер в гостинице, с охотничьими картинками. Духота. Солнце просвечивает сквозь жалюзи. Уши следователя крупные, волосатые. Показания коридорного. Сперва подумал, он спит. Потом увидал на лице вроде как желтые потеки. Свесился с кровати. Заключение: чрезмерная доза. Смерть в результате неосторожности. Письмо. Моему сыну Леопольду.

Не будет больше мучений. Никогда не проснешься. Всему свету чужой.

Лошади припустили вскачь по Блессингтон-стрит. Свалят гроб на погосте.

— А мы разогнались, я вижу, — заметил Мартин Каннингем.

— Авось, он нас не перевернет, — сказал мистер Пауэр.

— Надеюсь, нет, — сказал Мартин Каннингем. — В Германии завтра большие гонки. Кубок Гордона Беннета.

— Да, убей Бог, — хмыкнул мистер Дедал. — Это бы стоило посмотреть.

Карета завернула галопом за угол — и стала.

Стадо клейменого скота, разделившись, обтекало карету, тяжело ступая разбитыми копытами, мыча, лениво обмахивая хвостами загаженные костлявые крупы. По бокам и в гуще гурта трусили меченые овцы, блея от страха.

— Эмигранты, — сказал мистер Пауэр.

— Гей! Гей! — покрикивал голос скотогона, бич его щелкал по их бокам. — Гей! С дороги!

Карета пробиралась сквозь стадо.

— Не могу понять, почему муниципалитет не проложит линию трамвая от ворот парка к набережным, — сказал мистер Блум. — Можно было бы весь этот скот доставлять вагонами прямо на пароходы.

— Чем загораживать движение, — поддержал Мартин Каннингем. — Очень правильно. Так и надо бы сделать.

— Да, — продолжал мистер Блум, — и еще другое я часто думаю, это чтобы устроили похоронные трамваи, знаете, как в Милане. Провести линию до кладбища и пустить специальные трамваи, катафалк, траурный кортеж, все как положено. Вы понимаете мою идею?

— Ну, это уж анекдот какой-то, — молвил мистер Дедал. — Вагон спальный и вагон-ресторан.

— Печальные перспективы для Корни, — добавил мистер Пауэр.

— Почему же? — возразил мистер Блум, оборачиваясь к мистеру Дедалу. — Разве не будет это приличней, чем трястись вот так парами, нос к носу?

— Ну ладно, может, тут и есть что-то, — снизошел мистер Дедал.

— И к тому же, — сказал Мартин Каннингем, — мы бы избавились от сцен вроде той, когда катафалк перевернулся у Данфи и опрокинул гроб на дорогу.

— Совершенно ужасный случай! — сказало потрясенное лицо мистера Пауэра. — И труп вывалился на мостовую. Ужасно!

— Первым на повороте у Данфи, — одобрительно кивнул мистер Дедал. — На кубок Гордона Беннета.

— Господи помилуй! — произнес набожно Мартин Каннингем.

Трах! На попа! Гроб грохается о мостовую. Крышка долой. Падди Дигнам вылетает и катится в пыли, как колода в коричневом костюме, который ему велик. Красное лицо — сейчас серое. Рот разинут. Спрашивает, чего такое творится. Правильно закрывают им. Жуткое зрелище с открытым. И внутренности быстрей разлагаются. Самое лучшее закрыть все отверстия. Ага, и там. Воском. Сфинктер расслабляется. Все заткнуть.

— Данфи, — объявил мистер Пауэр, когда карета повернула направо.

Перекресток Данфи. Стоят траурные кареты: залить горе. Придорожный привал. Для трактира идеальное место. Наверняка заглянем на обратном пути пропустить за его здоровье. Чаша утешения. Эликсир жизни.

А допустим правда случилось бы. Пошла бы у него кровь скажем если бы напоролся на гвоздь? И да и нет, я так думаю. Смотря где. Кровообращение останавливается. Но из артерии еще сколько-нибудь может вытечь. Было бы лучше хоронить в красном. В темно-красном.

Они ехали молча по Фибсборо-роуд. Навстречу с кладбища пустой катафалк: с облегченным видом.

Мост Кроссганс: королевский канал.

Вода с ревом устремлялась сквозь шлюзы. Человек стоял на опускающейся барже между штабелями сухого торфа. У створа, на буксирной тропе, лошадь на длинной привязи. Плавание на «Бугабу».

Глаза их смотрели на него. По медленным тинистым каналам и рекам проплыл он в своем дощанике через всю Ирландию к побережью на буксирном канате мимо зарослей камыша, над илом, увязшими бутылками, трупами дохлых псов. Атлон, Маллингар, Мойвэлли, я бы мог Милли навестить пешим ходом, шагай себе вдоль канала. Или на велосипеде. Взять старенький напрокат, никакого риска. У Рена был как-то на торгах, только дамский. Улучшать водные пути. У Джеймса Макканна хобби катать меня на пароме. Дешевый транспорт. Малыми расстояниями. Плавучие палатки. Туризм. И катафалки можно. Водой на небо. А что, поехать вот так, без предупреждения. Сюрприз. Лейкслип, Клонзилла. Спустился, шлюз за шлюзом, до Дублина. С торфом из внутренних болот. Привет. Он снял соломенную порыжелую шляпу, приветствуя Падди Дигнама.

Проехали дом Брайена Бороиме . Близко уже.

— Интересно, как там наш друг Фогарти , — сказал мистер Пауэр.

— Спросите у Тома Кернана, — отозвался мистер Дедал.

— Как так? — спросил Мартин Каннингем. — Я думал, он ему сделал ручкой.

— Хоть скрылся из глаз, но для памяти дорог, — промолвил мистер Дедал.

Карета повернула налево по Финглас-роуд.

Направо камнерезные мастерские. Финишная прямая. На полоске земли столпились безмолвные фигуры, белые, скорбные, простирая безгневно руки, в горе пав на колени, с указующим жестом. Тесаные куски фигур. В белом безмолвии — взывают. Обширный выбор. Том. X. Деннани, скульптор и изготовитель надгробий.

Перед домом Джимми Гири, могильщика, сидел на обочине старый бродяга и ворча вытряхивал сор и камешки из здоровенного пропыленного башмака с зияющей пастью. После жизненного странствия.

Потянулись угрюмые сады один за другим — угрюмые дома.

Мистер Пауэр показал рукой.

— Там, — подтвердил мистер Дедал. — Жуткая история. Братоубийство. Так считали, по крайней мере. А Сеймур Буш его вытянул.

— Улик не было, — сказал мистер Пауэр.

— Одни косвенные, — сказал Мартин Каннингем. — Таков принцип правосудия. Пусть лучше девяносто девять виновных ускользнут, чем один невиновный будет приговорен.

Теснота тут в карете. А вдруг ей не понравится, если я нежданно-негаданно. С женщинами надо поосторожней. Один раз застанешь со спущенными панталонами всю жизнь не простит. Пятнадцать.

Ободья скрипнули по обочине: стоп. Мартин Каннингем потянулся к ручке, нажал, повернул ее и распахнул дверцу, толкнув коленом. Он вышел. За ним мистер Пауэр и мистер Дедал.

Момент переложить мыло. Рука мистера Блума проворно расстегнула задний брючный карман и отправила мыло, слипшееся с оберткой, во внутренний карман с носовым платком. Он вышел, сунув обратно газету, которую все еще держала другая рука.

Убогие похороны: три кареты и катафалк. Какая разница. Факельщики, золоченая сбруя, заупокойная месса, артиллерийский салют. Смерть с помпой. У последней кареты стоял разносчик с лотком фруктов и пирожков. Черствые пирожки ссохлись вместе: пирожки для покойников. Собачья радость. Кто их ест? Те, кто обратно с кладбища.

Он шел за своими спутниками, позади мистер Кернан и Нед Лэмберт, за ними Хайнс. Корни Келлехер, стоявший у открытого катафалка, взял два венка и передал один мальчику.

А куда же делись те детские похороны?

Упряжка лошадей со стороны Финглас-роуд натужно тащила в похоронном молчании скрипучую телегу с глыбой гранита. Шагавший впереди возчик снял шапку.

Из ворот выходили женщина и девочка в трауре. Тонкогубая гарпия, из жестких деловых баб, шляпка набок. У девочки замурзанное лицо в слезах, держит мать за руку, смотрит на нее снизу, надо или не надо плакать. Рыбье лицо, бескровное, синее.

Служители подняли гроб и понесли в ворота. Мертвый вес больше. Я сам себя чувствовал тяжелей, когда вылезал из ванны. Сначала труп: потом друзья трупа. За гробом с венками шли Корни Келлехер и мальчик. А кто это рядом с ними? Ах да, свояк.

Все двигались следом.

Мартин Каннингем зашептал:

— Я так и обомлел, когда вы при Блуме начали о самоубийствах.

— Что-что? — зашептал мистер Пауэр. — А почему?

— Его отец отравился, — шептал Мартин Каннингем. — Он был хозяин отеля «Куинз» в Эннисе. Слышали он сказал он едет в Клэр. Годовщина.

— О Господи! — шептал мистер Пауэр. — В первый раз слышу. Отравился!

Он оглянулся туда, где в сторону усыпальницы кардинала двигалось лицо с темными задумчивыми глазами. Беседуя.

— А он был застрахован? — спросил мистер Блум.

— Кажется, да, — отвечал мистер Кернан, — но только он заложил свой полис. Мартин хлопочет, чтобы младшего устроить в Артейн .

— А сколько всего детишек?

— Пятеро. Нед Лэмберт обещает устроить одну из девочек к Тодду .

— Печальный случай, — с сочувствием произнес мистер Блум. — Пятеро маленьких детей.

— А какой удар для жены, — добавил мистер Кернан.

— Еще бы, — согласился мистер Блум.

Чихала она теперь на него.

Он опустил взгляд на свои начищенные ботинки. Она пережила его. Овдовела. Для нее он мертвее, чем для меня. Всегда один должен пережить другого. Мудрецы говорят. Женщин на свете больше, мужчин меньше. Выразить ей соболезнование. Ваша ужасная утрата. Надеюсь, вы вскоре последуете за ним. Это только вдовы индусов. Она может выйти за другого. За него? Нет. Хотя кто знает. Вдовство больше не в чести , как старая королева умерла. Везли на лафете. Виктория и Альберт. Траурная церемония во Фрогморе . Но в конце она себе позволила парочку фиалок на шляпку. Тщеславие, в сердце сердца . Все ради тени. Консорт, даже не король. Ее сын, вот где было что-то реальное. Какая-то новая надежда, а не то прошлое, которое, она все ждала, вернется. Оно не может вернуться. Кому-то уйти первым — в одиночку, под землю — и не лежать уж в ее теплой постели.

— Как поживаете, Саймон? — тихо спросил Нед Лэмберт, пожимая руку. — Не виделись с вами целую вечность.

— Лучше не бывает. А что новенького в нашем преславном Корке?

— Я ездил туда на скачки на Светлой неделе, — сказал Нед Лэмберт. — Нового одно старое. Остановился у Дика Тайви.

— И как там наш Дик, честняга?

— Как есть ничего между ним и небом, — выразился Нед Лэмберт.

— Силы небесные! — ахнул мистер Дедал в тихом изумлении. — Дик Тайви облысел?

— Мартин Каннингем пустил подписной лист в пользу ребятни, — сказал Нед Лэмберт, кивнув вперед. — По нескольку шиллингов с души. Чтобы им продержаться, пока получат страховку.

— Да-да, — произнес неопределенно мистер Дедал. — Это что, старший там впереди?

— Да, — сказал Нед Лэмберт, — и брат жены. За ними Джон Генри Ментон. Он уже подписался на фунт.

— Я был всегда в нем уверен, — заявил мистер Дедал. — Сколько раз я говорил Падди, чтоб он держался за ту работу. Джон Генри — это не худшее, что бывает.

— А как он потерял это место? — спросил Нед Лэмберт. — Попивал чересчур?

— Грешок многих добрых людей, — со вздохом молвил мистер Дедал.

Они остановились у входа в часовню. Мистер Блум стоял позади мальчика с венком, глядя вниз на его прилизанные волосы и тонкую, с ложбинкой, шею в новеньком тесном воротничке. Бедный мальчуган! Был ли он при этом, когда отец? Оба без сознания. В последний миг приходит в себя и узнает всех в последний раз. Все, что он мог бы сделать. Я должен три шиллинга О’Грэди. Понимал ли он? Служители внесли гроб в часовню. Где голова у него?

Через мгновение он прошел за другими, моргая после яркого света. Гроб стоял перед алтарем на подставке, по углам четыре высокие желтые свечи. Всегда впереди нас. Корни Келлехер, прислонив венки у передних углов, знаком указал мальчику стать на колени. Вошедшие стали там и сям на колени у мест для молящихся. Мистер Блум стоял позади, невдалеке от купели, и, когда все стали на колени, аккуратно уронил из кармана развернутую газету и стал на нее правым коленом. На левое колено он осторожно поместил свою шляпу и, придерживая ее за поля, благочестиво склонил голову.

Они стали у гроба, и священник принялся быстро каркать по своей книжке.

— Non intres in judicium cum servo tuo, Domine [78] .

Дает им чувство собственной важности, когда над ними молятся по-латыни. Заупокойная месса. Все в трауре, рыдают. Бумага с траурной каймой. Твое имя в поминальном листе. Как зябко тут. Его и тянет поесть, когда сидит уныло все утро притопывает ногами да ждет следующего милости просим. И глаза жабьи. С чего его так пучит? Молли, эту с капусты. Может быть, тут воздух такой. На вид как будто раздут от газов. В таком месте должна быть адская пропасть газов. Мясников взять: сами становятся как сырые бифштексы. Кто мне рассказывал? Мервин Браун . В крипте Святой Верберги у них чудный орган старинный полтораста лет им там пришлось пробуравить дырки в гробах чтобы газы выпустить и поджечь. Со свистом вырывается: синий. Свистнуло — и тебя нет.

Колено больно. Ох. Вот так лучше.

Священник взял из служкиного ведерка палку с шишкой на конце и помахал ей над гробом. Потом пошел в ноги гроба, помахал там. Вернулся на место и положил ее обратно в ведерко. Каким и был покуда не упокоился. Это все записано: он это все обязан проделать.

— Et ne nos inducas in tentationem [79] .

Служка вторил ему писклявым дискантом. Я часто думал, что лучше брать прислугу из мальчиков. Лет до пятнадцати. Старше уже, конечно…

А там святая вода, должно быть. Окропляет сном. Небось уже обрыдло ему махать махалкой над всеми трупами, что подвозят. Пускай бы полюбовался, над чем он машет. Каждый Божий день свежая порция: мужчины средних лет, старухи, дети, женщины, умершие родами, бородачи, лысые бизнесмены, чахоточные девицы с цыплячьими грудками. Круглый год бормочет над ними одно и то же потом покропит водой: спите. Сейчас вот Дигнама.

Говорит, он пойдет в рай или уже в раю. Над каждым повторяет. Нудное дело. Но что-то он должен говорить.

Священник закрыл книжку и вышел, служка за ним. Корни Келлехер открыл боковые двери, и вошли могильщики. Они снова подняли гроб, вынесли его и опустили на свою каталку. Корни Келлехер дал один венок мальчику, другой свояку, и все следом за ними вышли через боковые двери на воздух, теплый и пасмурный. Мистер Блум вышел последним, сунув обратно в карман сложенную газету. Взор его оставался чинно потуплен, пока каталка с гробом не повернула налево. Железные колеса визгливо скрежетнули по гравию, и отряд тупоносых башмаков двинулся за каталкой по аллее могил. Тари тара тари тара тару. Батюшки, тут разве можно петь.

Кроткие глаза мистера Пауэра поднялись к вершине высокого обелиска.

— Тут он покоится, — произнес он, — среди своего народа, старый Дэн О’. Но сердце его погребено в Риме. А сколько разбитых сердец погребено тут, Саймон!

— Там вон ее могила, Джек, — сказал мистер Дедал. — Скоро и я лягу рядом. Да призовет Он меня, когда будет воля Его.

Не удержавшись, он начал тихо всхлипывать, бредя неровной, оступающейся походкой. Мистер Пауэр взял его под руку.

— Ей лучше там, где она сейчас, — мягко промолвил он.

— Да, я знаю, — ответил сдавленно мистер Дедал. — Она сейчас на небе, если только есть небо.

Корни Келлехер шагнул в сторону и пропустил остальных вперед.

— Печальные события, — учтиво заговорил мистер Кернан.

Мистер Блум прикрыл глаза и дважды скорбно покивал головой.

— Все остальные надели шляпы, — заметил мистер Кернан. — Я думаю, и нам тоже стоит. Мы последние. Это кладбище коварное место.

Они покрыли головы.

— А вам не кажется, что его преподобие отслужил слишком скоропалительно? — сказал с неодобрением мистер Кернан.

Мистер Блум солидно кивнул, глянув в живые глаза с красными прожилками. Скрытные глаза, скрытные и обыскивающие. Видимо, масон: точно не знаю. Опять рядом с ним. Мы последние. В равном положении. Авось, он что-нибудь еще скажет.

Мистер Кернан добавил:

Мистер Блум выразил сдержанное согласие. Язык, конечно, многое значит.

Мистер Кернан торжественно произнес:

— Действительно, — сказал мистер Блум.

Твоего-то может и да но какой прок малому в ящике шесть футов на два с цветочком из пятки? Ему проникает? Седалище страстей. Разбитое сердце. В конечном счете насос, качает каждый день сотни галлонов крови. Потом в один прекрасный день закупорка, и ты с концами. Их тут вокруг навалом: кишки, печенки, сердца. Старые ржавые насосы — и ни черта больше. Воскресение и жизнь. Уж если умер так умер. Или идея насчет Страшного суда. Всех вытряхнуть из могил. Лазарь! Иди вон. А пошла вонь, и трюк провалился. Подъем! Страшный суд! И все шныряют как мыши разыскивают свои печенки и селезенки и прочие потроха. Чтоб все до крохи собрал за утро, так твою и растак. Ползолотника праху в черепе. Двенадцать гран ползолотника. Тройская мера .

Корни Келлехер пристроился к ним.

— Все было экстракласс, — сказал он. — А?

Он искоса поглядел на них тягучим взглядом. Грудь полисмена. С твоим труляля труляля.

— Как полагается, — согласился мистер Кернан.

— Что? А? — переспросил Корни Келлехер.

Мистер Кернан повторил.

— А кто это позади нас с Томом Кернаном? — спросил Джон Генри Ментон. — Лицо знакомое.

Нед Лэмберт мельком оглянулся назад.

— Блум, — ответил он. — Мадам Мэрион Твиди, та, что была, вернее, она и есть, певица, сопрано. Это жена его.

— А, вон что, — протянул Джон Генри Ментон. — Давненько я ее не видал. Была эффектная женщина. Я танцевал с ней, постой-ка, тому назад пятнадцать-семнадцать золотых годиков, у Мэта Диллона в Раундтауне. Было что подержать в руках.

Он оглянулся в конец процессии.

— А что он такое? Чем занимается? Он не был в писчебумажной торговле? Помню, я с ним расплевался как-то вечером в кегельбане.

Нед Лэмберт усмехнулся:

— Ну как же, был. Пропагандист промокашек.

— Бога ради, — посетовал Джон Генри Ментон, — и что она вышла за этого гуся лапчатого? Ведь какая была, с изюминкой, с огоньком.

— Такой пока и осталась, — заверил Нед Лэмберт. — А он сейчас рекламный агент.

Большие выпуклые глаза Джона Генри Ментона глядели неподвижно вперед.

Тележка свернула в боковую аллею. Солидный мужчина выступил из засады за кустами и снял шляпу. Могильщики тронули свои кепки.

— Джон О’Коннелл, — сказал мистер Пауэр, довольный. — Никогда не забудет друга.

Мистер О’Коннелл молча пожал всем руки. Мистер Дедал сказал:

— Я снова с визитом к вам.

— Любезный Саймон, — произнес негромко смотритель, — я совсем не желаю вас в свои завсегдатаи.

Поклонившись Неду Лэмберту и Джону Генри Ментону, он пошел рядом с Мартином Каннингемом, позвякивая связкой ключей у себя за спиной.

— А вы не слышали историю, — спросил он у всех, — насчет Малкэхи из Кума?

— Я не слыхал, — ответил Мартин Каннингем.

Все дружно склонили к нему цилиндры, Хайнс тоже подставил ухо. Смотритель подцепил большими пальцами золотую цепочку от часов и, деликатно понизив голос, заговорил, обращаясь к их выжидательным улыбкам:

— Рассказывают, будто бы двое дружков, подвыпив, в один туманный вечер заявились сюда навестить могилу приятеля. Спросили, где тут лежит Малкэхи из Кума, им объяснили, куда идти. Ну-с, проплутав сколько-то в тумане, они находят могилу. Один из пьяниц читает по буквам: Теренс Малкэхи. Другой в это время хлопает глазами на статую Спасителя, которую вдова заказала и поставила.

Смотритель похлопал глазами на один из попутных памятников. Потом снова продолжал:

— Ну поморгал он, поморгал на божественную статую и говорит: Да ни хрена он не похож на нашего Малкэхи. Какой-то сапожник делал, ни малейшего сходства.

Вознагражденный улыбками, он пропустил их вперед и принялся тихо толковать с Корни Келлехером, забирая у него квитанции, листая и проглядывая их на ходу.

— Это он специально, — объяснил Мартин Каннингем Хайнсу.

— Знаю, — ответил Хайнс, — я раскусил.

— Подбодрить публику, — сказал Мартин Каннингем. — Из чистой доброты, ничего другого.

Можно ручаться почва тучнеет на славу от трупного удобрения, кости, мясо, ногти. Начинка склепов. Жуть. Делаются зеленые и розовые, разлагаются. В сырой земле гниют быстро. Тощие старики дольше держатся. Становятся не то сальные не то творожистые. Потом чернеют, сочатся черной вонючей патокой. Потом высыхают. Мотыльки смерти. Конечно клетки или что там есть живут дальше. Изменяются, но по сути вечные. Нечем кормиться кормятся собой.

На них ведь должна развестись чертова погибель червей. Должно быть в почве так и кишат так и кружат. Вскружат голову бедняжке. Щечки в ямочках, кудряшки. А вид у него вполне бодрый. Дает ему ощущение власти, видеть как все уходят в землю раньше него. Интересно как он смотрит на жизнь. Не прочь пошутить: отвести душу. Анекдот-сообщение. Сперджен отправился на небо сегодня утром в 4 часа. Сейчас 11 вечера, время закрытия. Еще не прибыл. Петр. Мертвецы и сами по крайней мере мужчины вполне бы послушали анекдотец, а женщинам бы разузнать насчет моды. Сочную грушу или дамский пунш, крепкий, сладкий, горячий. Предохраняет от сырости. Смеяться полезно так что это самое лучшее когда в таком стиле. Могильщики в «Гамлете»: говорит о глубоком знании наших душ. О мертвых по крайней мере два года нельзя шутить. De mortuis nil nisi prius [81] . Сначала чтобы кончился траур. Трудно представить себе его похороны. Как будто каламбур. Говорят прочесть собственный некролог будешь жить дольше. Дает второе дыхание. Новый контракт на жизнь.

— Сколько у нас на завтра? — спросил смотритель.

— Двое, — ответил Келлехер. — В пол-одиннадцатого и в одиннадцать.

Смотритель сунул бумаги в карман. Колеса каталки остановились. Присутствующие, разделившись, пройдя осторожно между могил, стали по обе стороны ямы. Могильщики сняли гроб и поставили его носом на край, подведя снизу веревки.

Нет, а это-то еще кто этот долговязый раззява в макинтоше? Нет правда кто хочу знать. Нет грош я дам за то чтоб узнать. Всегда кто-нибудь объявится о ком ты отродясь не слыхивал. Человек может всю жизнь прожить в одиночестве. А что, может. Но все-таки кто-то ему нужен кто бы его зарыл хотя могилу он себе может выкопать сам. Это мы все делаем. Только человек погребает. Нет, еще муравьи. Первое что всех поражает. Хоронить мертвых. Говорят Робинзон Крузо был на самом деле. Тогда стало быть Пятница его и похоронил. Каждая Пятница хоронит четверг если так поглядеть.

О бедный Крузо Робинзон,

И как же смог прожить там он?

Бедный Дигнам! Последнее земное ложе его в этом ящике. Как подумаешь сколько их кажется такой тратой дерева. Все равно сгложут. А можно было бы придумать нарядный гроб с какой-то скажем панелью чтобы с нее соскальзывали. Эх только будут возражать чтобы их хоронили в из-под другого. Страшная привередливость. Положите меня в родной земле. Горсточку глины из Палестины. Только мать и мертворожденного могут похоронить в одном гробу. А я понимаю почему. Понимаю. Чтобы его защищать как можно дольше даже в земле. Дом ирландца его гроб. Бальзамирование в катакомбах, мумии, тот же смысл.

Мистер Блум стоял поодаль со шляпой в руках, считая обнаженные головы. Двенадцать, я тринадцатый. Нет. Чудик в макинтоше тринадцатый. Число смерти. И откуда он выскочил? В часовне не было, за это я поручусь. Глупейший предрассудок насчет тринадцати.

Хороший твид, мягкий, у Неда Лэмберта на костюме. Красноватая искра. У меня был похожий когда жили на Западной Ломбард-стрит. Раньше он был большой щеголь. Три раза на день менял костюм. А мой серый надо снести к Мизайесу, чтоб перелицевал. Эге. Да он перекрашен. Надо бы его жене хотя у него нет жены или там хозяйке повыдергивать эти нитки.

Гроб уходил из виду, могильщики спускали его, крепко уперев ноги на подгробных подпорах. Они выпрямились и отошли: и все обнажили головы. Двадцать.

Если бы все мы вдруг стали кем-то еще.

Вдалеке проревел осел. К дождю. Не такой уж осел. Говорят, никогда не увидишь мертвого осла. Стыд смерти. Прячутся. Бедный папа тоже уехал.

Мы сейчас молимся за упокой его души. Три к носу брат и не угоди в ад. Приятная перемена климата. Со сковородки жизни в огонь чистилища.

А думает он когда-нибудь про яму ждущую его самого? Говорят про это думаешь если внезапно дрожь проберет в жаркий день. Кто-то прошел по твоей могиле. Предупреждение: скоро на выход. За другими. Моя в том конце к Фингласу, участок что я купил. Мама бедная мамочка и малютка Руди.

Могильщики взялись за лопаты и начали швырять на гроб тяжелые комья глины. Мистер Блум отвернул лицо. А если он все это время был жив? Брр! Вот это уж было бы ужасно! Нет, нет: он мертвый, конечно. Конечно мертвый. В понедельник умер. Надо бы какой-то закон чтобы протыкать им сердце для верности или электрический звонок в гробу или телефон и какую-нибудь решетку для доступа воздуха. Сигнал бедствия. Три дня. Летом это довольно долго. Пожалуй лучше сразу сплавлять как только уверились что не.

Глина падала мягче. Начинают забывать. С глаз долой из сердца вон.

Смотритель отошел в сторону и надел шляпу. С него хватит. Провожающие понемногу приободрились и неприметно, один за другим, тоже покрывали головы. Мистер Блум надел шляпу и увидел, как осанистая фигура споро прокладывает путь в лабиринте могил. Спокойно, с хозяйской уверенностью, пересекал он поля скорби .

Хайнс что-то строчит в блокнотике. А, имена. Он же их все знает. Нет: идет ко мне.

— Я тут записываю имена и фамилии, — полушепотом сказал Хайнс. — Ваше как имя? Я не совсем помню.

— На эл, — отвечал мистер Блум. — Леопольд. И можете еще записать Маккоя. Он меня попросил.

— Чарли, — произнес Хайнс записывая. — Знаю его. Он когда-то работал во «Фримене».

Верно, работал, до того как устроился в морге под началом Луиса Берна. Хорошая мысль чтобы доктора делали посмертные вскрытия. Выяснить то что им кажется они и так знают. Он скончался от Вторника. Намазал пятки. Смылся, прихватив выручку с нескольких объявлений. Чарли, ты моя душка. Потому он меня и попросил. Ладно, кому от этого вред. Я все сделал, Маккой. Спасибо, старина, премного обязан. Вот и пускай будет обязан — а мне ничего не стоит.

— И скажите-ка, — продолжал Хайнс, — вы не знаете этого типа, ну там вон стоял, еще на нем…

Он поискал глазами вокруг.

— Макинтош, — сказал мистер Блум. — Да, я его видел. Куда же он делся?

— Макинтош, — повторил Хайнс, записывая. — Не знаю, кто он такой. Это его фамилия?

Он двинулся дальше, оглядываясь по сторонам.

— Да нет, — начал мистер Блум, оборачиваясь задержать его. — Нет же, Хайнс!

Не слышит. А? Куда же тот испарился? Ни следа. Ну что же из всех кто. Не видали? Ка е два эл. Стал невидимкой. Господи, что с ним сталось?

Седьмой могильщик подошел к мистеру Блуму взять лежавшую рядом с ним лопату.

Он поспешно посторонился.

Бурая сырая глина уже видна была в яме. Она поднималась. Вровень. Гора сырых комьев росла все выше, росла, и могильщики опустили свои лопаты. На минуту все опять обнажили головы. Мальчик прислонил венок сбоку, свояк положил свой сверху. Могильщики надели кепки и понесли обглиненные лопаты к тележке. Постукали лезвием по земле: очистили. Один нагнулся и снял с черенка длинный пучок травы. Еще один отделился от товарищей и медленно побрел прочь, взяв на плечо оружие с синеблещущим лезвием. Другой в головах могилы медленно сматывал веревки, на которых спускали гроб. Его пуповина. Свояк, отвернувшись, что-то вложил в его свободную руку. Безмолвная благодарность. Сочувствуем, сэр: такое горе. Кивок. Понимаю. Вот лично вам.

Участники похорон разбредались медленно, бесцельно, окольными тропками задерживались у могил прочесть имена.

— Давайте, — сказал мистер Пауэр.

Они свернули направо, следуя медленному течению своих мыслей. Тусклый голос мистера Пауэра с суеверным почтением произнес:

— Говорят, его вовсе и нет в могиле. Гроб был набит камнями. И что он еще вернется когда-нибудь.

Хайнс покачал головой.

— Парнелл никогда не вернется, — сказал он. — Он там, все то, что было смертного в нем. Мир праху его.

Птица неподвижно сидела на ветке тополя. Как чучело. Как наш свадебный подарок от олдермена Хупера. Кыш! Не пошевельнется. Знает, что тут не ходят с рогатками. Это еще печальней, мертвые животные. Милли-глупышка хоронила мертвую птичку в коробочке, на могилку венок из маргариток, обрывки бусиков.

И потом как можно всех запомнить? Глаза, голос, походку. Ладно, голос — положим: граммофон. Установить в каждом гробу граммофон или иметь дома. После воскресного обеда. Поставим-ка нашего бедного прадедушку. Кррааххек! Здраздрраздраст страшнорад крххек страшнорадсновавстре здраздрас стррашкррпуффе. Напоминает голос как фотография напоминает лицо. Иначе ты бы не вспомнил лицо скажем через пятнадцать лет. Чье например? Например кого-то кто умер когда я был у Уиздома Хили.

Фыррст! Шорох камней. Стой. Обожди-ка.

Он остановился вглядываясь в подножие склепа. Какой-то зверь. Погоди. Вон вылезает.

Жирная серая крыса проковыляла вдоль стены склепа, шурша по гравию. Старый ветеран — прапрадедушка — знает все ходы-выходы. Серая живность протиснулась в щель под стену, сжавшись и извиваясь. Вот где прятать сокровища.

Мартин Каннингем появился из боковой аллеи, о чем-то серьезно говоря.

Кажется, стряпчий. Лицо знакомое. Ментон, Джон Генри, стряпчий, поверенный по присягам и свидетельствам. Дигнам работал у него раньше. У Мэта Диллона в давние времена. Мэт компанейский человек. Веселые вечеринки. Холодная дичь, сигареты, танталовы кружки. Уж вот у кого золотое сердце. Да, Ментон. В тот вечер в кегельбане взъярился на меня как черт что я заехал своим шаром к нему. Просто по чистейшей случайности: смазал. А он меня всеми фибрами невзлюбил. Ненависть с первого взгляда. Молли и Флуи Диллон обнялись под сиренью, хихикали. Мужчины всегда так, их до смерти уязвляет если при женщинах.

На шляпе у него вмятина на боку. Из кареты наверно.

— Прошу прощения, сэр, — сказал мистер Блум, поравнявшись с ними.

— У вас шляпа слегка помялась, — показал мистер Блум.

Джон Генри Ментон одно мгновение смотрел на него в упор, не двигаясь.

— Тут вот, — пришел на выручку Мартин Каннингем и показал тоже.

Джон Генри Ментон снял шляпу, исправил вмятину и тщательно пригладил ворс о рукав. Затем опять нахлобучил шляпу.

— Теперь все в порядке, — сказал Мартин Каннингем.

Джон Генри Ментон отрывисто дернул головой в знак признательности.

— Спасибо, — бросил он кратко.

Они продолжали свой путь к воротам. Мистер Блум, удрученный, отстал на несколько шагов, чтобы не подслушивать разговора. Мартин разделает этого законника. Мартин такого обалдуя обведет и выведет, пока тот не успеет рта разинуть.

Рачьи глаза. Ничего. Потом еще может пожалеет когда дойдет до него. И получится твой верх.

Спасибо. Ишь ты, какие мы важные с утра.

В СЕРДЦЕ ИРЛАНДСКОЙ СТОЛИЦЫ

— Рэтгар и Тереньюр!

— Заснул, Сэндимаунт Грин!

Параллельно справа и слева со звоном с лязгом одноэтажный и двухэтажный двинулись из конечных тупиков, свернули на выездную колею, заскользили параллельно.

ВЕНЦЕНОСЕЦ

У дверей главного почтамта чистильщики зазывали и надраивали. Его Величества ярко-красные почтовые кареты, стоящие на Северной Принс-стрит, украшенные по бокам королевскими вензелями Е. R. , принимали с шумом швыряемые мешки с письмами, открытками, закрытками, бандеролями простыми и заказными, для рассылки в адреса местные, провинциальные, британские и заморских территорий.

ПРЕДСТАВИТЕЛИ ПРЕССЫ

Ломовики в грубых тяжелых сапогах выкатывали с глухим стуком бочки из складов на Принс-стрит и загружали их в фургон пивоварни. В фургон пивоварни загружались бочки, с глухим стуком выкатываемые ломовиками в грубых тяжелых сапогах из складов на Принс-стрит.

— Вот оно, — сказал Рыжий Мерри. — Алессандро Ключчи.

— Вы это вырежьте, хорошо? — сказал мистер Блум. — А я захвачу в редакцию «Телеграфа».

Дверь кабинета Ратледжа снова скрипнула. Дэви Стивенс, малютка в огромном плаще, в маленькой мягкой шляпе, венчающей кудрявую шевелюру, проследовал со свертком бумаг под плащом, королевский гонец.

Длинные ножницы Рыжего четырьмя ровными взмахами вырезали объявление из газеты. Ножницы и клей.

— Я сейчас зайду в типографию, — сказал мистер Блум, принимая квадратик вырезки.

— Разумеется, если он хочет заметку, — сказал Рыжий Мерри серьезно, с пером за ухом, — мы можем это устроить.

— Идет, — кивнул мистер Блум. — Я это ему втолкую.

ВИЛЬЯМ БРАЙДЕН , ЭСКВАЙР, ОКЛЕНД, СЭНДИМАУНТ

Рыжий Мерри тронул рукав мистера Блума своими ножницами и шепнул:

Мистер Блум обернулся и увидал, как швейцар в ливрее приподнял литерную фуражку при появлении величественной фигуры, что, войдя, двинулась между щитами газет «Уикли фримен энд нэшнл пресс» и «Фрименс джорнэл энд нэшнл пресс». Глухое громыхание пивных бочек. Она прошествовала величественно по лестнице, зонтом себе указуя путь, с лицом недвижноважным, брадообрамленным. Спина в тонких сукнах возносилась с каждой ступенью выше: спина. У него все мозги в затылке, уверяет Саймон Дедал. Плоть складками обвисала сзади. Жирные складки шеи, жир, шея, жир, шея.

— Вам не кажется, что у него лицо напоминает Спасителя? — шепнул Рыжий Мерри.

И дверь кабинета Ратледжа шепнула: скрип-скрип. Вечно поставят двери напротив одна другой чтобы ветру. Дуй сюда. Дуй отсюда.

Спаситель: брадообрамленный овал лица; беседа в вечерних сумерках. Мария, Марфа. За путеводным зонтом-мечом к рампе: Марио, тенор.

— Или Марио, — сказал мистер Блум.

— Да, — согласился Рыжий Мерри. — Но всегда говорили, что Марио — вылитый Спаситель.

Иисус Марио с нарумяненными щеками, в камзоле и тонконогий. Прижал руку к сердцу. В «Марте» .

Ве-е-рнись моя утрата,

Ве-е-рнись моя любовь.

ПОСОХ И ПЕРО

— Его преосвященство звонили дважды за это утро, — сказал Рыжий Мерри почтительно.

Они смотрели, как исчезают из глаз колени, ноги, башмаки. Шея.

Влетел мальчишка, разносчик телеграмм, кинул пакет на стойку, вылетел с телеграфной скоростью, бросив лишь слово:

Мистер Блум неторопливо проговорил:

— Что же, ведь он действительно один из наших спасителей.

Кроткая улыбка сопутствовала ему, когда он поднимал крышку стойки и когда выходил в боковые двери и шел темной и теплой лестницей и потом по проходу по доскам, уже совсем расшатавшимся. Спасет ли он, однако, тираж газеты? Стук. Стук машин.

Он толкнул створки застекленных дверей и вошел, переступив через ворох упаковочной бумаги. Пройдя меж лязгающих машин, он проследовал за перегородку, где стоял письменный стол Наннетти .

С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ О КОНЧИНЕ ВЫСОКОЧТИМОГО ГРАЖДАНИНА ДУБЛИНА

Хайнс тоже тут: сообщение о похоронах, наверно. Стук. Перестук.

Сегодня утром прах опочившего мистера Патрика Дигнама. Машины. Перемелют человека на атомы, если попадется туда. Правят миром сегодня. И его машинерия тоже трудится. Как эти, вышла из подчинения: забродило. Пошло вразнос, рвется вон. А та серая крыса старая рвется, чтоб пролезть внутрь.

КАК ВЫПУСКАЕТСЯ КРУПНЕЙШАЯ ЕЖЕДНЕВНАЯ ГАЗЕТА

Мистер Блум остановился за спиной щупловатого фактора, дивясь гладкоблестящей макушке.

Машины лязгали на счет три-четыре. Стук-стук-стук. А положим, вдруг у него удар и никто их не умеет остановить, тогда так и будут без конца лязгать и лязгать, печатать и печатать, туда-сюда, взад-вперед. Мартышкин труд. Тут надо хладнокровие.

— Давайте пустим это в вечерний выпуск, советник, — сказал Хайнс.

Скоро начнет его называть лорд-мэр. Говорят, Длинный Джон покровительствует ему.

Фактор молча нацарапал печатать в углу листа и сделал знак наборщику. Все так же без единого слова он передал листок за грязную стеклянную перегородку.

— Прекрасно, благодарю, — сказал Хайнс и повернулся идти.

Мистер Блум преграждал ему путь.

— Если хотите получить деньги, то имейте в виду, кассир как раз уходит обедать, — сказал он, указывая себе за спину большим пальцем.

— А вы уже? — спросил Хайнс.

— Гм, — промычал мистер Блум. — Если вы поспешите, еще поймаете его.

— Спасибо, дружище, — сказал Хайнс. — Пойду и я его потрясу.

И он энергично устремился к редакции «Фрименс джорнэл».

Три шиллинга я ему одолжил у Маэра. Три недели прошло. И третий раз намекаю.

МЫ ВИДИМ РЕКЛАМНОГО АГЕНТА ЗА РАБОТОЙ

Мистер Блум положил свою вырезку на стол мистера Наннетти.

— Прошу прощения, советник, — сказал он. — Вот эта реклама, вы помните, для Ключчи.

Мистер Наннетти поглядел на вырезку и кивнул.

— Он хочет, чтобы поместили в июле, — продолжал мистер Блум.

Не слышит. Наннан. Железные нервы.

Фактор наставил свой карандаш.

— Минутку, — сказал мистер Блум, — он бы кое-что хотел изменить. Понимаете, Ключчи. И он хочет два ключа наверху.

Адский грохот. Может он понимает что я.

Фактор повернулся, готовый выслушать терпеливо, и, подняв локоть, не спеша принялся почесывать под мышкой своего альпакового пиджака.

— Вот так, — показал мистер Блум, скрестив указательные пальцы наверху.

Пускай до него сначала дойдет.

Мистер Блум, поглядев вверх и наискось от устроенного им креста, увидел землистое лицо фактора, похоже у него легкая желтуха, а за ним послушные барабаны, пожирающие нескончаемые ленты бумаги. Лязг. Лязг. Мили и мили ненамотанной. А что с ней будет потом? Ну, мало ли: мясо заворачивать, делать кульки: тысячу применений найдут.

Проворно вставляя слова в паузы между лязганьем, он быстро начал чертить на исцарапанном столе.

Дом ключ(ч)ей

— Вот так, видите. Тут два скрещенных ключа. И круг. А потом имя и фамилия, Алессандро Ключчи, торговля чаем и алкогольными напитками. Ну, и прочее.

В его деле лучше его не учить.

— Вы сами представляете, советник, что ему требуется. И потом наверху по кругу в разрядку: дом ключей. Понимаете? Как ваше мнение, это удачная мысль?

Фактор опустил руку ниже и теперь молча почесывал у нижних ребер.

— Суть идеи, — пояснил мистер Блум, — это дом ключей. Вы же знаете, советник, парламент острова Мэн. Легкий намек на гомруль. Туристы, знаете ли, с острова Мэн. Сразу бросается в глаза. Можете вы так сделать?

Пожалуй, можно бы у него спросить, как произносится это voglio. Ну а вдруг не знает тогда выходит поставлю в неудобное положение. Не будем.

— Это мы можем, — сказал фактор. — У вас есть эскиз?

— Я принесу, — заверил мистер Блум. — Это уже печатала газета в Килкенни. У него и там торговля. Сейчас сбегаю и попрошу у него. Стало быть, вы сделайте это и еще коротенькую заметку, чтобы привлечь внимание. Знаете, как обычно. Торговый патент, высокое качество. Давно ощущается необходимость. Ну, и прочее.

Фактор подумал минуту.

— Это мы можем, — повторил он. — Только пускай он закажет на три месяца.

Наборщик поднес ему влажный лист верстки, и он молча принялся править. Мистер Блум стоял возле, слушая, как скрипуче вращаются валы, и глядя на наборщиков, склонившихся в молчанье над кассами.

НА ТЕМУ ПРАВОПИСАНИЯ

Должен все назубок знать как пишется. Охота за опечатками. Мартин Каннингем утром забыл нам дать свой головоломный диктант на правописание. Забавно наблюдать бес а не без прецеде перед дэ эн не ставим нтное изумление уличного разносчика через эсче внезапно оценившего башмаком изысканную тут два эн симме а тут двойное эм, верно? трию сочного грушевого плода заблаговременно в середине о а не а оставленного неизвестным после эс надо тэ доброжелателем у врат некрополя. Нелепо накручено, правда же?

Надо мне было сказать что-то когда он напяливал свой цилиндр. Спасибо. Сказать насчет старой шляпы или что-то этакое. Нет. Можно было сказать. Смотрится почти как новая. Поглядеть бы на его физию в этот момент.

Тахх. Нижний талер ближайшей машины выдвинул вперед доску с первой — тахх — пачкой сфальцованной бумаги. Тахх. Почти как живая тахает чтоб обратили внимание. Изо всех сил старается заговорить. И та дверь тоже — тахх — поскрипывает, просит, чтобы прикрыли. Все сущее говорит, только на свой манер. Тахх.

ИЗВЕСТНЫЙ ЦЕРКОВНОСЛУЖИТЕЛЬ В РОЛИ КОРРЕСПОНДЕНТА

Неожиданно фактор протянул оттиск назад, со словами:

— Погоди. А где же письмо архиепископа? Его надо перепечатать в «Телеграфе». Где этот, как его?

Он обвел взглядом свои шумные, но не дающие ответа машины.

— Монкс, сэр? — спросил голос из словолитни.

— Ну да. Где Монкс?

Мистер Блум взял свою вырезку. Пора уходить.

— Так я принесу эскиз, мистер Наннетти, — сказал он, — и я уверен, вы дадите это на видном месте.

Заказ на три месяца. Это надо сперва обдумать на свежую голову. Но попробовать можно. Распишу про август: прекрасная мысль: месяц конной выставки. Боллсбридж. Туристы съедутся на выставку.

СТАРОСТА ДНЕВНОЙ СМЕНЫ

Он прошел через наборный цех мимо согбенного старца в фартуке и в очках. Старина Монкс, староста дневной смены. Какой только дребедени не прошло у него через руки за долгую службу: некрологи, трактирные рекламы, речи, бракоразводные тяжбы, обнаружен утопленник. Подходит уж к концу своих сроков. Человек непьющий, серьезный, и с недурным счетом в банке, я полагаю. Жена отменно готовит и стирает. Дочка швея, работает в ателье. Простая девушка, безо всяких фокусов.

И БЫЛ ПРАЗДНИК ПАСХИ

Он приостановился поглядеть, как ловко наборщик верстает текст. Сначала читает его справа налево. Да как быстро, мангиД киртаП. Бедный папа читает мне, бывало, свою Хаггаду справа налево, водит пальцем по строчкам, Пессах. Через год в Иерусалиме. О Боже, Боже! Вся эта длинная история об исходе из земли Египетской и в дом рабства аллилуйя. Шема Исраэл Адонаи Элоим. Нет, это другая. Потом о двенадцати братьях, сыновьях Иакова. И потом ягненок, и кошка, и собака, и палка, и вода, и мясник. А потом ангел смерти убивает мясника, а тот убивает быка, а собака убивает кошку. Кажется чепухой, пока не вдумаешься как следует. По смыслу здесь правосудие, а на поверку о том как каждый пожирает всех кого может. В конечном счете жизнь такова и есть. Но до чего же он быстро. Отработано до совершенства. Пальцы как будто зрячие.

Мистер Блум выбрался из лязга и грохота, пройдя галереей к площадке. И что, тащиться в эту даль на трамвае, а его, может, и не застанешь? Лучше сначала позвонить. Какой у него номер? Да. Как номер дома Цитрона. Двадцатьвосемь. Двадцатьвосемь и две четверки.

ОПЯТЬ ЭТО МЫЛО

Он спустился по лестнице. Кой дьявол тут исчиркал все стены спичками? Как будто на спор старались. И всегда в этих заведениях спертый тяжелый дух. Когда у Тома работал — от неостывшего клея в соседней комнате.

Он вынул платок, чтобы прикрыть нос. Цитрон-лимон? Ах да, у меня же там мыло. Оттуда может и потеряться. Засунув платок обратно, он вынул мыло и упрятал в брючный карман. Карман застегнул на пуговицу.

Какими духами душится твоя жена? Еще можно сейчас поехать домой — трамваем — мол, забыл что-то. Повидать и все — до этого — за одеванием. Нет. Спокойствие. Нет.

Из редакции «Ивнинг телеграф» вдруг донесся визгливый хохот. Ясно, кто это. Что там у них? Зайду на минутку позвонить. Нед Лэмберт, вот это кто.

Он тихонько вошел.

ЭРИН, ЗЕЛЕНЫЙ САМОЦВЕТ В СЕРЕБРЯНОЙ ОПРАВЕ МОРЯ

— Входит призрак, — тихонько прошамкал запыленному окну профессор Макхью полным печенья ртом.

Мистер Дедал, переводя взгляд от пустого камина на ухмыляющуюся физиономию Неда Лэмберта, скептически ее вопросил:

— Страсти Христовы, неужели у вас от этого не началась бы изжога в заднице?

А Нед Лэмберт, усевшись на столе, продолжал читать вслух:

— Или обратим взор на извивы говорливого ручейка, что, журча и пенясь, враждует с каменистыми препонами на своем пути к бурливым водам голубых владений Нептуна и струится меж мшистых берегов, овеваемый нежными зефирами, покрытый то играющими бляшками света солнца, то мягкою тенью, отбрасываемой на его задумчивое лоно высоким пологом роскошной листвы лесных великанов. Ну, каково, Саймон? — спросил он поверх газеты. — Как вам высокий стиль?

— Смешивает напитки, — выразился мистер Дедал.

Нед Лэмберт хлопнул себя газетою по коленке и, заливаясь хохотом, повторил:

— Играющие бляхи и задумчивое лоно. Ну, братцы! Ну, братцы!

— И Ксенофонт смотрел на Марафон, — произнес мистер Дедал, вновь бросив взгляд на нишу камина и оттуда к окну, — и Марафон смотрел на море .

— Хватит уже! — закричал от окна профессор Макхью. — Не желаю больше выслушивать этот вздор.

Прикончив ломтик-полумесяц постного печенья, которое непрерывно грыз, он тут же, оголодалый, собрался перейти к следующему, уже заготовленному в другой руке.

— Очередные потуги, — сказал Нед Лэмберт.

— А что это такое? — спросил мистер Блум.

— Вновь найденный недавно фрагмент Цицерона, — произнес профессор Макхью торжественным голосом. — Наша любимая отчизна.

КОРОТКО, НО МЕТКО

— Чья отчизна? — спросил бесхитростно мистер Блум.

— Весьма уместный вопрос, — сказал профессор, не прекращая жевать. — С ударением на «чья».

— Отчизна Дэна Доусона, — промолвил мистер Дедал.

— Это его речь вчера вечером? — спросил мистер Блум.

Нед Лэмберт кивнул.

— Да вы послушайте, — сказал он.

Дверная ручка пихнула мистера Блума в поясницу: дверь отворяли.

— Прошу прощения, — сказал Дж. Дж. О’Моллой, входя. Мистер Блум поспешно посторонился.

— А я у вас, — сказал он.

— Как поживаете, Дедал?

— Жить можно. А вы?

Дж. Дж. О’Моллой пожал плечами.

ПРИСКОРБНО

Раньше был самый способный из молодых адвокатов. Скатился, бедняга. Этот чахоточный румянец вернейший признак что песенка спета. Теперь только прощальный поцелуй. Интересно, с чем он пожаловал. Трудности с деньгами.

— Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем.

— Вид у вас просто люкс.

— А редактора можно сейчас увидеть? — спросил Дж. Дж. О’Моллой, кивая в сторону другой двери.

— Сколько угодно, — сказал профессор Макхью. — Не только увидеть, но и услышать. Он с Ленеханом в своем святилище.

Дж. Дж. О’Моллой не спеша подошел к конторке с подшивкой газеты и начал перелистывать розовые страницы.

Практика захирела. Неудачник. Падает духом. Азартные игры. Долги под честное слово. Пожинает бурю. А раньше имел солидные гонорары от Д. и Т. Фицджеральдов. В париках, чтоб показать серое вещество. Мозги выставлены наружу, как сердце у той статуи в Гласневине. Кажется, он пописывает какие-то вещицы для «Экспресса» вместе с Габриэлом Конроем . Неплохо начитан. Майлс Кроуфорд начинал в «Индепенденте». Просто смешно как эти газетчики готовы вилять, едва почуют что ветер в другую сторону. Флюгера. И нашим и вашим, не поймешь чему верить. Любая басня хороша, пока не расскажут следующую. На чем свет грызутся друг с другом в своих газетах, и вдруг все лопается как мыльный пузырь. И на другое утро уже друзья-приятели.

— Нет, вы послушайте, послушайте, — взмолился Нед Лэмберт. — Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем…

— Пустозвонит! — вмешался профессор с раздражением. — Довольно нам этого надутого болтуна!

— Строем, — продолжал Нед Лэмберт, — уходящих все выше в небо, дабы словно омыть наши души…

— Лучше омыл бы глотку, — сказал мистер Дедал. — Господи, Твоя воля! Ну? И за этакое еще платят?

— Души бесподобною панорамой истинных сокровищ Ирландии, непревзойденных, несмотря на множество хваленых подобий в иных шумно превозносимых краях, по красоте своих тенистых рощ, оживляемых холмами долин и сочных пастбищ, полных весеннею зеленью, погруженной в задумчивое мерцание наших мягких таинственных ирландских сумерек…

ЕГО РОДНОЕ НАРЕЧИЕ

— Луна, — сказал профессор Макхью. — Он забыл «Гамлета».

— Застилающих вид вдаль и вширь, покуда мерцающий диск луны не воссияет, расточая повсюду свое лучезарное серебро…

— Ох! — воскликнул мистер Дедал, испустив безнадежный стон. — Ну и дерьмо собачье! С нас уже хватит, Нед. Жизнь и так коротка.

Он снял цилиндр и, раздувая в нетерпении густые усы, причесался по валлийскому способу: растопыренной пятерней.

Нед Лэмберт отложил газету, довольно посмеиваясь. Через мгновение резкий лающий смех сотряс небритое и в темных очках лицо профессора Макхью.

— Сдобный Доу! — воскликнул он.

КАК ГОВАРИВАЛ ВЕЗЕРАП

Язвить можно конечно но публика-то это хватает как горячие пирожки. Кстати он кажется сам из булочников? А то с чего его зовут Сдобный Доу. Но кто бы ни был гнездышко он себе устроил недурно. У дочки жених в налоговом управлении, имеет автомобиль. Ловко подцепила его. Приемы, открытый дом. Угощение до отвала. Везерап всегда это говорил. Проводи захват через брюхо.

Дверь, ведущая в кабинет, распахнулась резким толчком, и в комнату вдвинулась красноклювая физиономия, увенчанная хохлом торчащих как перья волос. Дерзкие голубые глаза оглядели присутствующих, и резкий голос спросил:

— Что тут происходит?

— И вот он, собственною персоной, самозваный помещик , — торжественно объявил профессор Макхью.

— Анепошелбыты, жалкий преподавателишка! — выразил редактор свою признательность.

— Пойдемте, Нед, — сказал мистер Дедал, надевая шляпу. — После такого мне надо выпить.

— Выпить! — вскричал редактор. — Перед мессой спиртного не подают.

— Что верно, то верно, — отвечал мистер Дедал, уже выходя. — Пойдемте, Нед.

Нед Лэмберт боком соскользнул со стола. Голубые глаза редактора, блуждая, остановились на лице мистера Блума, осененном улыбкой.

— А вы не присоединитесь, Майлс? — спросил Нед Лэмберт.

ВОСПОМИНАНИЯ О ДОСТОПАМЯТНЫХ БИТВАХ

— А где это было, Майлс? — спросил Нед Лэмберт, задумчиво разглядывая носки своих башмаков.

— В Огайо! — крикнул редактор.

— Там все и было, готов божиться, — согласился Нед Лэмберт.

По пути к выходу он шепнул О’Моллою:

— Начало белой горячки. Печальный случай.

— Огайо! — кричал редактор петушиным дискантом, задрав багровое лицо вверх. — Мой край Огайо!

О, ЭОЛОВА АРФА

Он извлек катушку нитки для зубов из жилетного кармана и, оторвав кусок, ловко натянул его как струну между двумя парами своих нечищеных звучных зубов.

Мистер Блум, увидав берег чистым, направился к двери кабинета.

— Я на минуту, мистер Кроуфорд, — сказал он. — Мне только позвонить насчет одного объявления.

— А как с передовицей для вечернего выпуска? — спросил профессор Макхью, подойдя к редактору и веско положив руку ему на плечо.

— Все будет в порядке, — сказал Майлс Кроуфорд уже несколько спокойней. — Можешь не волноваться. Привет, Джек. Тут все в порядке.

— Здравствуйте, Майлс, — произнес Дж. Дж. О’Моллой, выпуская из рук страницы, мягко скользнувшие к остальной подшивке. — Скажите, это дело о канадском мошенничестве — сегодня?

В кабинете зажужжал телефон.

— Двадцать восемь… Нет, двадцать… Сорок четыре… Да.

УГАДАЙТЕ ПОБЕДИТЕЛЯ

Ленехан появился из внутренних помещений с листками бюллетеней «Спорта» о скачках.

— Кто хочет верняка на Золотой кубок? — спросил он. — Корона, жокей О’Мэдден.

Он бросил листки на стол.

Крики и топот босоногих мальчишек-газетчиков, доносившиеся из вестибюля, внезапно приблизились, и дверь распахнулась настежь.

— Тсс, — произнес Ленехан. — Слышится чья-то пустопь.

Профессор Макхью пересек комнату и ухватил съежившегося мальчишку за шиворот, а остальные врассыпную бросились наутек из вестибюля и вниз по лестнице. Сквозняк с мягким шелестом подхватил листки, и они, описав голубые закорючки в воздухе, приземлились под столом.

— Я не виноват, сэр. Это тот длинный меня впихнул, сэр.

— Да вышвырни его и закрой ту дверь, — сказал редактор. — А то целый ураган поднялся.

Ленехан, нагибаясь и покряхтывая, начал подбирать листки с пола.

— Мы ждали специального о скачках, сэр, — сказал мальчишка. — Это Пэт Фаррелл меня впихнул, сэр.

Он указал на две рожицы, заглядывающие в дверную щель.

— Ладно, проваливай, — сердито скомандовал профессор Макхью.

Он вытолкал мальчишку и крепко захлопнул дверь.

Дж. Дж. О’Моллой шелестел подшивкой, что-то отыскивая и бормоча:

— Продолжение на шестой странице, четвертый столбец.

— Да, это из редакции «Ивнинг телеграф», — говорил мистер Блум по телефону из кабинета. — А хозяин. Да, «Телеграф»… Куда? Ага! На каком аукционе. Ага! Ясно. Хорошо. Я найду его.

ПРОИСХОДИТ СТОЛКНОВЕНИЕ

Когда он положил трубку, телефон снова зажужжал. Он быстро вошел и натолкнулся прямо на Ленехана, боровшегося со вторым листочком.

— Пардон, месье, — сказал Ленехан, на миг ухватившись за него и скорчив гримасу.

— Это я виноват, — отвечал мистер Блум, покорно перенося цепкий зажим. — Я не ушиб вас? Я очень спешу.

— Колено, — пожаловался Ленехан.

Он сделал смешную мину и захныкал, потирая колено:

— Ох, набирается годиков нашей эры.

— Прошу прощения, — сказал мистер Блум.

Он подошел к двери и, взявшись уже за ручку, немного помедлил. Дж. Дж. О’Моллой захлопнул тяжелую подшивку. В пустом вестибюле эхом отдавались звуки губной гармошки и двух пронзительных голосов мальчишек, усевшихся на ступеньках:

Мы вексфордские парни

В сраженье храбрецы.

БЛУМ УХОДИТ

— Я должен бежать на Бэйчлорз-уок, — объяснил мистер Блум, — насчет этой рекламы для Ключчи. Надо договориться окончательно. Мне сказали, что он там рядом, у Диллона.

Какой-то миг он смотрел на них в нерешительности. Редактор, который облокотился на каминную полку, подперев голову рукой, внезапно широким жестом простер руку вперед.

— Гряди! — возгласил он. — Перед тобою весь мир.

Дж. Дж. О’Моллой взял листки у Ленехана из рук и начал читать, осторожными дуновениями отделяя их друг от друга, не говоря ни слова.

— Он устроит эту рекламу, — сказал профессор, глядя через очки в черной оправе поверх занавески. — Полюбуйтесь, как эти юные бездельники за ним увязались.

— Где? Покажите! — закричал Ленехан, подбегая к окну.

УЛИЧНОЕ ШЕСТВИЕ

Оба посмеялись, глядя поверх занавески на мальчишек, которые выплясывали гуськом за мистером Блумом, а у последнего белыми зигзагами мотался под ветром шутовской змей с белыми бантиками по хвосту.

— Поглядеть на свистопляску этих разбойников, — объявил Ленехан, — и тут же загнешься. Ох, пуп с потехи вспотел! Подхватили, как тот вышагивает своими плоскостопыми лапищами. Мелкие бесенята. Подметки на ходу режут.

Вдруг с резвостью он принялся карикатурить мазурку, через всю комнату, мимо камина скольженьями устремляясь к О’Моллою, который опустил листки в готовно протянутые его руки.

— Что это здесь? — спросил Майлс Кроуфорд, словно очнувшись. — А где остальные двое?

— Кто? — обернулся профессор. — Они отправились в Овал малость выпить. Там Падди Хупер, а с ним Джек Холл. Приехали вчера вечером.

— Пошли, раз так, — решил Майлс Кроуфорд. — Где моя шляпа?

Дергающейся походкой он прошел в кабинет, отводя полы пиджака и звеня ключами в заднем кармане. Потом ключи звякнули на весу, потом об дерево, когда он запирал свой стол.

— А он явно уже хорош, — сказал вполголоса профессор Макхью.

— Кажется, да, — раздумчиво пробормотал Дж. Дж. О’Моллой, вынимая свой портсигар. — Но знаете, то, что кажется, не всегда верно. Кто самый богатый спичками?

ТРУБКА МИРА

Он предложил сигареты профессору, взял сам одну. Ленехан чиркнул проворно спичкой и дал им по очереди прикурить. Дж. Дж. О’Моллой снова раскрыл портсигар и протянул ему.

— Мерсибо, — сказал Ленехан, беря сигарету.

Редактор вышел из кабинета в соломенной шляпе, криво надвинутой на лоб. Продекламировал нараспев, тыча сурово пальцем в профессора Макхью:

Да, мощь и слава завлекли тебя,

Империя твое пленила сердце.

Профессор усмехнулся, не разомкнув своих длинных губ.

— Ну что? Эх ты, несчастная Римская Империя! — сказал Майлс Кроуфорд.

Он взял сигарету из раскрытого портсигара. Ленехан тут же гибким движением поднес ему прикурить и сказал:

— Прошу помолчать. Моя новейшая загадка!

— Imperium Romanum, — произнес негромко Дж. Дж. О’Моллой. — Это звучит куда благородней, чем британская или брикстонская . Слова чем-то напоминают про масло, подливаемое в огонь.

Майлс Кроуфорд мощно выпустил в потолок первую струю дыма.

— Это точно, — сказал он. — Мы и есть масло. Вы и я — масло в огонь. И шансов у нас еще меньше, чем у снежного кома в адском пекле.

ВЕЛИЧИЕ, ЧЬЕ ИМЯ — РИМ

— Одну минуту, — сказал профессор Макхью, подняв два спокойных когтя. — Не следует поддаваться словам, звучанию слов. Мы думаем о Риме имперском, императорском, императивном.

Он сделал паузу и ораторски простер руки, вылезающие из обтрепанных и грязных манжет:

— Каковой неукоснительно и сооружали, — сказал Ленехан. — Наши древние далекие предки, как можно прочесть в первой главе книги Пития, имели пристрастие к проточной воде.

— Они были достойными детьми природы, — тихо сказал Дж. Дж. О’Моллой. — Но у нас есть и римское право.

— И Понтий Пилат пророк его, — откликнулся профессор Макхью.

— А вы слышали историю про первого лорда казначейства Поллса? — спросил О’Моллой. — Был парадный обед в королевском университете. Все шло как по маслу…

— Сначала отгадайте загадку, — прервал Ленехан. — Как, готовы?

— Entrez, mes enfants! [83] — закричал Ленехан.

— Я сопровождаю просителя, — произнес благозвучно мистер О’Мэдден Берк. — Юность, ведомая Опытом, наносит визит Молве.

— Как поживаете? — сказал редактор, протянув руку. — Заходите. Родитель ваш отбыл только что.

Ленехан объявил всем:

— Внимание! Какая опера страдает хромотой? Думайте, напрягайтесь, соображайте и отвечайте.

Стивен протянул отпечатанные на машинке листки, указывая на заголовок и подпись.

— Кто? — спросил редактор.

— Мистер Гэррет Дизи, — ответил Стивен.

— Старый бродяга, — сказал редактор. — А оторвал кто? Приспичило ему, что ли.

Приплыв сквозь бури

Сквозь пены клубы

Мне губы впил в губы.

— Здравствуйте, Стивен, — сказал профессор, подойдя к ним и заглядывая через плечо. — Ящур? Вы что, стали…?

СКАНДАЛ В ФЕШЕНЕБЕЛЬНОМ РЕСТОРАНЕ

— Здравствуйте, сэр, — отвечал Стивен, краснея. — Это не мое письмо. Мистер Гэррет Дизи меня попросил…

— Знаю, знаю его, — сказал Майлс Кроуфорд, — да и жену знавал тоже. Мерзейшая старая карга, какую свет видывал. Вот у нее уж точно был ящур, клянусь Христом! Вспомнить тот вечер, когда она суп выплеснула прямо в лицо официанту в «Звезде и подвязке». Ого-го!

Женщина принесла грех в мир. Из-за Елены, сбежавшей от Менелая, греки десять лет. О’Рурк, принц Брефни.

— Он что, вдовец? — спросил Стивен.

— Забыл ли об этом он, вот вопрос? — тихо произнес О’Моллой, вертя в руках пресс-папье в форме подковы. — Спасать государей — неблагодарное занятие.

Профессор Макхью обернулся к нему.

— А если нет? — спросил он.

— Я расскажу вам, как было дело, — начал Майлс Кроуфорд. — Как-то раз один венгр…

ОБРЕЧЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ. УПОМИНАНИЕ О БЛАГОРОДНОМ МАРКИЗЕ

— Мы всегда оставались верны обреченным предприятиям, — сказал профессор. — Успех означает для нас гибель разума и воображения. Мы никогда не хранили верность преуспевающим. Мы им прислуживаем. Я преподаю назойливую латынь. Я говорю на языке расы, у которой вершина мышления это афоризм: время — деньги. Материальное господство. Dominus! Господин! А где же духовное? Господь Иисус! Господин Солсбери. Диван в клубе в Уэст-Энде. Но греки!

КЮРИЕ ЭЛЕЙСОН!

Светлая улыбка оживила его темнооправленные глаза, еще больше растянула длинные губы.

Он отошел к окну.

— Они выходили на бой, — продекламировал мистер О’Мэдден Берк тусклым голосом, — и гибли они неизменно.

— У-у! Ох-хо-хо! — негромко взрыдал Ленехан. — Получил кирпичом в самом конце представления. Бедняга, о бедняга, бедняга Пирр!

Потом он стал нашептывать в ухо Стивену:

ЛИМЕРИК ЛЕНЕХАНА

Вот ученый профессор из Дублина.

Протирает очки он насупленно.

Но успел он напиться,

И в глазах все двоится,

Так что труд его — даром погубленный.

Майлс Кроуфорд сунул листки в карман.

— Ладно, пойдет, — сказал он. — Остальное потом прочту. Все будет в порядке.

Ленехан протестующе замахал руками.

— А как же моя загадка? — сказал он. — Какая опера страдает хромотой?

— Опера? — Сфинксоподобное лицо мистера О’Мэддена Берка еще более озагадочилось.

Ленехан объявил торжествующе:

— «Роза Кастилии». Уловили соль? Рожа, костыль. Гы!

Шутливо ткнул он мистера О’Мэддена Берка под селезенку. Мистер О’Мэдден Берк откинулся манерно назад, на свой зонтик, и сделал вид, будто задыхается.

— Помогите! — выдохнул он. — Мне дурно.

На носки привстав, Ленехан немедля принялся обмахивать лицо его шелестящими листочками.

Профессор, возвращаясь на место мимо подшивок, тронул легонько рукою распущенные галстуки Стивена и мистера О’Мэддена Берка.

— Париж в прошлом и настоящем. Вы выглядите как коммунары.

— Как те парни, что взорвали Бастилию, — сказал Дж. Дж. О’Моллой с мягкой иронией. — Или, может, это как раз вы с ним пристрелили генерал-губернатора Финляндии? Судя по виду, вы бы вполне могли. Генерала Бобрикова.

ОМНИУМ ПОНЕМНОГУМ

— Мы еще только собирались, — отвечал Стивен.

— Соцветие всех талантов, — сказал Майлс Кроуфорд. — Юриспруденция, древние языки…

— Скачки, — вставил Ленехан.

— А будь еще Блум, — сказал профессор, — тогда и тонкое искусство рекламы.

— И мадам Блум, — добавил мистер О’Мэдден Берк. — Муза пения. Любимица всего Дублина.

Ленехан громко кашлянул.

— Гм-гм! — произнес он, сильно понизив голос. — Глоток свежего воздуха! Я простудился в парке. Ворота были отворены.

ВЫ ЭТО МОЖЕТЕ!

Редактор положил Стивену на плечо нервную руку.

— Я хочу, чтобы вы написали что-нибудь для меня, — сказал он. — Что-нибудь задиристое. Вы это можете. Я по лицу вижу. В словаре молодости…

По лицу вижу. По глазам вижу. Маленький ленивый выдумщик.

— Мы все можем доставить пищу для ума, — сказал мистер О’Мэдден Берк.

Стивен, подняв глаза, встретил дерзкий и блуждающий взгляд.

— Он вас хочет в шайку газетчиков, — пояснил Дж. Дж. О’Моллой.

ВЕЛИКИЙ ГАЛЛАХЕР

— Вы это можете, — повторил Майлс Кроуфорд, подкрепляя слова энергичным жестом. — Вот погодите. Мы парализуем Европу, как выражался Игнатий Галлахер, когда он мытарствовал, подрабатывал маркером на бильярде в отеле «Кларенс». Галлахер, вот это был журналист. Вот это перо. Знаете, как он сделал карьеру? Я вам расскажу. Виртуознейший образец журнализма за все времена. Дело было в восемьдесят первом, шестого мая, в пору непобедимых, убийства в парке Феникс, я думаю, вас тогда еще и на свете не было. Сейчас покажу.

Он двинулся мимо них к подшивкам.

— Вот, глядите, — сказал он, оборачиваясь, — «Нью-Йорк уорлд» запросил специально по телеграфу. Припоминаете?

Профессор Макхью кивнул.

— «Нью-Йорк уорлд», — говорил редактор, приходя в возбуждение и двигая шляпу на затылок. — Где все происходило. Тим Келли, или, верней, Кавана, Джо Брэди и остальные. Где Козья Шкура правил лошадьми. Весь их маршрут, понятно?

— Козья Шкура, — сказал мистер О’Мэдден Берк. — Фицхаррис. Говорят, теперь он «Приют извозчика» держит у Баттского моста. Это мне Холохан сказал. Знаете Холохана?

— Прыг-скок, этот, что ли? — спросил Майлс Кроуфорд.

— И Гамли, бедняга, тоже там, так он мне сказал, стережет булыжники для города. Ночной сторож.

Стивен с удивлением обернулся.

— Гамли? — переспросил он. — Да что вы? Тот, что друг моего отца?

— Да бросьте вы Гамли, — прикрикнул сердито Майлс Кроуфорд. — Пускай стережет булыжники, чтобы не убежали. Взгляните сюда. Что сделал Игнатий Галлахер? Сейчас вам скажу. Гениальное вдохновение. Телеграфировал немедленно. Тут есть «Уикли фримен» за семнадцатое марта? Прекрасно. Видите это?

Он перелистал подшивку и ткнул пальцем.

— Вот, скажем, четвертая страница, реклама кофе фирмы «Брэнсом». Видите? Прекрасно.

ГОЛОС ИЗДАЛЕКА

— Я подойду, — сказал профессор, направляясь в кабинет.

— Б — это ворота парка. Отлично.

Его трясущийся палец тыкал нетвердо в одну точку за другой.

— Т — резиденция вице-короля. К — место, где произошло убийство. Н — Нокмарунские ворота.

Дряблые складки у него на шее колыхались, как сережки у петуха. Плохо накрахмаленная манишка вдруг выскочила, и он резким движением сунул ее обратно в жилет.

— Алло? Редакция «Ивнинг телеграф»… Алло. Кто говорит. Да… Да… Да…

— От Ф до П — это путь, которым ехал Козья Шкура для алиби. Инчикор, Раундтаун, Уинди Арбор, Пальмерстон-парк, Ранела. Ф.А.Б.П. Понятно? X — трактир Дэви на Верхней Лисон-стрит.

Профессор показался в дверях кабинета.

— Это Блум звонит, — сказал он.

— Пошлите его ко всем чертям, — без промедления отвечал редактор. — X — это трактир Берка. Ясно?

ЛОВКО, И ДАЖЕ ОЧЕНЬ

— Ловко, — сказал Ленехан. — И даже очень.

— Преподнес им все на тарелочке, — сказал Майлс Кроуфорд. — Всю эту дьявольскую историю.

Кошмар, от которого ты никогда не проснешься.

Ленехан отвесил поклон воображаемой фигуре и объявил:

— Мадам, а там Адам. А роза упала на лапу Азора.

— Отец сенсационной журналистики, — подтвердил Ленехан, — и зять Криса Каллинана .

— Алло. Вы слушаете. Да, он еще здесь. Вы сами зайдите.

— Где вы сейчас найдете такого репортера, а? — восклицал редактор.

Он захлопнул подшивку.

— Лесьма вовко, — сказал Ленехан мистеру О’Мэддену Берку.

— Весьма ловко, — согласился мистер О’Мэдден Берк.

Из кабинета появился профессор Макхью.

— Кстати, о непобедимых, вы обратили внимание, что нескольких лотошников забрали к главному судье…

— Теперешние годятся только в департамент мелкого вздора, — продолжал свое Майлс Кроуфорд. — Тьфу! Что пресса, что суд! Где вы теперь найдете такого юриста, как те прежние, как Уайтсайд, как Айзек Батт, как среброустый О’Хейган? А? Эх, чушь собачья! Тьфу! Гроша ломаного не стоят!

Он смолк, но нервная и презрительная гримаса еще продолжала змеиться на губах у него.

Захотела бы какая-нибудь поцеловать эти губы? Как знать! А зачем тогда ты это писал.

СКЛАД И ЛАД

Губы, клубы. Губы — это каким-то образом клубы, так, что ли? Или же клубы — это губы? Что-то такое должно быть. Клубы, тубы, любы, зубы, грубы. Рифмы: два человека, одеты одинаково, выглядят одинаково, по двое, парами.

……………………………….. che parlar ti piace

….mentrechè il vento, come fa, si tace [84] .

Он видел, как они по трое приближаются, девушки в зеленом, в розовом, в темно-красном, сплетаясь, per l’aer perso [85] , в лиловом, в пурпурном, quella pacifica orifiamma [86] в золоте орифламмы, di rimirar fe piu ardenti [87] . Но я старик, кающийся, свинцовоногий, втемнонизу ночи: губы клубы: могила пленила.

— Говорите лишь за себя, — сказал мистер О’Мэдден Берк.

ДОВЛЕЕТ ДНЕВИ…

Дж. Дж. О’Моллой со слабою улыбкою принял вызов.

ОТЗВУКИ ДАВНИХ ДНЕЙ

— Граттан и Флуд писали вот для этой самой газеты, — выкрикнул редактор ему в лицо. — Патриоты и добровольцы. А теперь вы где? Основана в 1763-м. Доктор Льюкас . А кого сейчас можно сравнить с Джоном Филпотом Каррэном ? Тьфу!

— Ну что ж, — сказал Дж. Дж. О’Моллой, — вот, скажем, королевский адвокат Буш .

— Буш? — повторил редактор. — Что же, согласен. Буш, я согласен. У него в крови это есть. Кендал Буш, то есть, я хочу сказать, Сеймур Буш.

— Он бы уже давно восседал в судьях, — сказал профессор, — если бы не… Ну ладно, не будем.

Дж. Дж. О’Моллой повернулся к Стивену и тихо, с расстановкой сказал:

— Я думаю, самая отточенная фраза, какую я слышал в жизни, вышла из уст Сеймура Буша. Слушалось дело о братоубийстве, то самое дело Чайлдса. Буш защищал его.

И мне в ушную полость влил настой.

Кстати, как же он узнал это? Ведь он умер во сне. Или эту другую историю, про зверя с двумя спинами?

— И какова же она была? — спросил профессор.

ITALIA, MAGISTRA ARTIUM [88]

— Он говорил о принципе правосудия на основе доказательств, согласно римскому праву, — сказал О’Моллой. — Он противопоставлял его более древнему Моисееву закону , lex talionis [89] , и здесь напомнил про Моисея Микеланджело в Ватикане.

— Несколько тщательно подобранных слов, — возвестил Ленехан. — Тишина!

Последовала пауза. Дж. Дж. О’Моллой извлек свой портсигар.

Напрасно замерли. Какая-нибудь ерунда.

Вестник задумчиво вынул спички и закурил сигару.

ОТТОЧЕННАЯ ФРАЗА

Дж. Дж. О’Моллой продолжал, оттеняя каждое слово:

— Он сказал о нем: это музыка, застывшая в мраморе, каменное изваяние, рогатое и устрашающее, божественное в человеческой форме, это вечный символ мудрости и прозрения, который достоин жить, если только достойно жить что-либо, исполненное воображением или рукою скульптора во мраморе, духовно преображенном и преображающем.

Его гибкая рука волнистым узором следила повтор и спад.

— Блестяще! — тотчас отозвался Майлс Кроуфорд.

— Божественное вдохновение, — промолвил мистер О’Мэдден Берк.

— А вам понравилось? — спросил Дж. Дж. О’Моллой у Стивена.

Стивен, плененный до глубины красотой языка и жеста, лишь молча покраснел. Он взял сигарету из раскрытого портсигара, и Дж. Дж. О’Моллой протянул портсигар Майлсу Кроуфорду. Ленехан, как и прежде, дал им прикурить, а потом уцепил трофей, говоря:

ВЫСОКОНРАВСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Говорил обо мне. Но что он сказал? Что он сказал? Что он сказал обо мне? Нет, не спрошу.

Он обернулся к Майлсу Кроуфорду и сказал:

— Вы ведь знаете Джеральда Фицгиббона, так что можете себе представить стиль его речи.

— Он заседает с милым крошкой в детском нагрудничке, — сказал Майлс Кроуфорд. — Валяйте дальше. Ну и что?

— Прошу заметить, — продолжал профессор, — что это была речь опытного оратора, с безупречной дикцией, исполненная учтивого высокомерия и изливающая, не скажу чашу гнева, но скорей горделивое презрение к новому движению. Тогда это было новым движением. Мы были слабы и, стало быть, ни на что не годны.

На мгновение он сомкнул свои тонкие длинные губы, но, стремясь продолжать, поднес широко отставленную руку к очкам и, коснувшись черной оправы подрагивающими пальцами, безымянным и большим, слегка передвинул фокус.

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Нарочито будничным тоном он обратился к Дж. Дж. О’Моллою:

— А Тэйлор, надо вам знать, явился туда больной, встал с постели. И я не думаю, что он заранее приготовил речь, потому что во всем зале не было ни единой стенографистки. Лицо у него было смуглое, исхудалое, с лохматой бородой во все стороны. На шее болтался какой-то шарф, а сам он выглядел едва ли не умирающим (хотя таковым и не был).

Взгляд его тут же, хотя и без торопливости, двинулся от Дж. Дж. О’Моллоя к Стивену и тут же потом обратился книзу, будто ища что-то. За склоненною головой обнаружился ненакрахмаленный полотняный воротничок, засаленный от редеющих волос. Все так же ища, он сказал:

— Когда Фицгиббон закончил речь, Джон Ф. Тэйлор взял ответное слово. И вот что он говорил, вкратце и насколько могу припомнить.

Твердым движением он поднял голову. Глаза снова погрузились во вспоминание. Неразумные моллюски плавали в толстых линзах туда и сюда, ища выхода.

— Господин председатель, леди и джентльмены! Велико было мое восхищение словами, с которыми только что обратился к молодежи Ирландии мой ученый друг. Мне чудилось, будто я перенесся в страну, очень отдаленную от нашей, и в эпоху, очень далекую от нынешней, будто я нахожусь в Древнем Египте и слушаю речь некоего первосвященника той земли, обращенную к юному Моисею.

Его слушатели, все внимание, застыли с сигаретами в пальцах, и дым от них восходил тонкими побегами, распускавшимися по мере его речи. Пусть дым от алтарей. Близятся благородные слова. Посмотрим. А если бы самому попробовать силы?

— И чудилось мне, будто я слышу, как в голосе этого египетского первосвященника звучат надменность и горделивость. И услышал я слова его, и смысл их открылся мне.

ИЗ ОТЦОВ ЦЕРКВИ

— Отчего вы, евреи, не хотите принять нашей культуры, и нашей религии, и нашего языка? Вы — племя кочующих пастухов: мы — могущественный народ. У вас нет городов и нет богатств: наши города словно людские муравейники, и наши барки, триремы и квадриремы, груженные всевозможными товарами, бороздят воды всего известного мира. Вы едва вышли из первобытного состояния: у нас есть литература, священство, многовековая история и государственные законы.

Ребенок — мужчина — изваяние.

На берегу Нила прислужницы преклонили колена, тростниковая люлька — муж, искусный в битве — каменнорогий, каменнобородый, сердце каменное.

— Вы поклоняетесь темному безвестному идолу: в наших храмах, таинственных и великолепных, обитают Изида и Озирис, Гор и Амон Ра. Ваш удел — рабство, страх, унижения: наш — громы и моря. Израиль слаб, и малочисленны сыны его: Египет — несметное воинство, и грозно его оружие. Бродягами и поденщиками зоветесь вы: от нашего имени содрогается мир.

Беззвучная голодная отрыжка ворвалась в его речь. Повышением голоса он отважно поборол ее:

— Но, леди и джентльмены, если бы юноша Моисей внял этой речи и принял бы этот взгляд на жизнь, если бы он склонил свою голову, склонил свою волю, склонил дух свой пред этим надменным поучением, то никогда бы не вывел он избранный народ из дома рабства и не последовал бы днем за столпом облачным. Никогда бы не говорил он с Предвечным средь молний на вершине Синая и не сошел бы с нее, сияя отсветами боговдохновения на лице, неся в руках скрижали закона, выбитые на языке изгоев.

Он смолк и оглядел их, наслаждаясь молчанием.

ЗЛОВЕЩИЙ ЗНАК — ДЛЯ НЕГО!

Дж. Дж. О’Моллой не без сожаленья заметил:

— И все же он умер, не ступив на землю обетованную.

— Внезапная — в — тот — миг — хотя — и — от — продолжительной — болезни — нередко — заранее — предполажаемая — кончина, — изрек Ленехан. — И позади у него лежало великое будущее.

Послышалось, как стадо босых ног ринулось через вестибюль и по лестнице вверх.

— Вот что такое искусство речи, — сказал профессор, не встретив ничьего возражения.

Унесено ветром. Людские скопища в Моллахмасте и в Таре королевской. На целые мили — ушные полости. Громовые речи трибуна звучат — и развеиваются ветром. Народ обретал убежище в его голосе. Умершие звуки. Акаша-хроника где все что происходило когда-нибудь где-нибудь где угодно. Обожайте его и восхваляйте — но с меня хватит.

У меня есть деньги.

— Джентльмены, — произнес Стивен. — Следующим пунктом повестки дня позвольте внести предложение о переносе заседания в другое место.

— Вы меня изумляете. Надеюсь, это не пустая любезность на французский манер? — спросил мистер О’Мэдден Берк. — Ибо, мыслю, сие есть время, когда винный кувшин, выражаясь метафорически, особливо приятствен в древней вашей гостинице.

— Быть по сему и настоящим решительно решено. Все кто за говори в глаза, — возгласил Ленехан. — Прочим молчок. Объявляю предложение принятым. В какое же именно питейное заведение. Подаю свой голос за Муни!

Он возглавил шествие, поучая:

— Мы резко отвергнем возлияния крепких напитков, разве не так? Так, да не так. Ни под каким видом.

Мистер О’Мэдден Берк, шедший за ним вплотную, произнес, делая соратнический выпад зонтом:

— Весь в папашу! — воскликнул редактор, хлопнув Стивена по плечу. — Двинулись. Где эти чертовы ключи?

Он порылся в кармане и вытащил смятые листки.

— Ящур. Помню. Все будет в порядке. Пойдет. Где же они? Все в порядке.

Он снова сунул листки в карман и ушел в кабинет.

БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ

Дж. Дж. О’Моллой, собравшись последовать за ним, тихо сказал Стивену:

— Надеюсь, вы доживете, пока это напечатают. Майлс, одну минутку.

Он прошел в кабинет, затворив дверь за собой.

— Пойдемте, Стивен, — позвал профессор. — Это было блестяще, не правда ли? Прямо-таки пророческие виденья. Fuit Ilium! [90] Разграбление бурной Трои. Царства мира сего. Былые властители Средиземноморья — ныне феллахи.

Первый мальчишка-газетчик, стуча пятками, промчался по лестнице и ринулся мимо них на улицу с воплем:

— Специальный выпуск, скачки!

Дублин. Мне еще многому, многому учиться.

Они повернули налево по Эбби-стрит.

— Меня тоже посетило видение, — сказал Стивен.

— В самом деле? — сказал профессор, подлаживаясь с ним в ногу. — Кроуфорд нас догонит.

Еще один мальчишка пронесся мимо них, вопя на бегу:

— Специальный выпуск, скачки!

ДОБРЫЙ ДРЯХЛЫЙ ДУБЛИН

— Это где такое? — спросил профессор.

— Неподалеку от Блэкпиттса.

Сырая ночь с голодными запахами пекарни. У стены. Пухлое лицо поблескивает под дешевою шалью. Неистовые сердца. Акаша-хроника. Поживей, милок!

Вперед. Попробуй, рискни. Да будет жизнь.

— Они желают посмотреть панораму Дублина с вершины колонны Нельсона. У них накоплено три шиллинга десять пенсов в красной жестяной копилке в виде почтового ящика. Они вытряхивают оттуда трехпенсовые монетки и шестипенсовики, а пенсы выуживают, помогая себе лезвием ножа. Два шиллинга три пенса серебром, один шиллинг семь пенсов медью. Они надевают шляпки и воскресные платья, берут с собой зонтики на случай дождя.

ЖИЗНЬ БЕЗ ПРИКРАС

— Они покупают на шиллинг четыре пенса грудинки и четыре ломтя формового хлеба у мисс Кейт Коллинз, хозяйки Северных Столовых на Мальборо-стрит. Потом они покупают двадцать и четыре спелые сливы у девчонки, торгующей у самого подножия колонны Нельсона, чтобы утолять жажду после грудинки. И, заплатив две трехпенсовые монетки джентльмену у турникета, они медленно начинают взбираться по винтовой лестнице, кряхтя, подбадривая друг друга, пугаясь темных мест, борясь с одышкой, переспрашивая одна другую, а грудинка у вас, вознося хвалы Господу и Пречистой Деве, грозясь повернуть назад и выглядывая в смотровые щели. У-уфф, слава Богу. Мы и понятия не имели, что это так высоко.

Зовут их Энн Карнс и Флоренс Маккейб. Энн Карнс страдает радикулитом и растирается от него лурдской водой, которую ей дала одна леди, а та получила бутылочку от одного монаха-пассиониста . У Флоренс Маккейб каждую субботу на ужин свиные ножки и бутылка двойного пива.

— Антитезис, — молвил профессор, кивая дважды. — Девы-весталки. Так и вижу их. Но что же наш друг там мешкает?

Стая стремглав летящих мальчишек неслась вниз по ступеням, разлетаясь во все стороны, вопя, размахивая белыми листами газет. За ними на лестнице появился Майлс Кроуфорд, в нимбе шляпы вокруг малиновой физиономии, продолжая беседовать с Дж. Дж. О’Моллоем.

— Нагоняйте! — крикнул ему профессор и помахал рукой.

Затем он снова зашагал рядом со Стивеном.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУМА

— Да-да, — сказал он, — я их вижу.

Мистер Блум, весь запыхавшийся, попавший в оголтелый водоворот мальчишек-газетчиков возле редакций «Айриш католик» и «Дублин пенни джорнэл», воззвал:

— Мистер Кроуфорд! Минуточку!

— «Телеграф»! Специальный выпуск, скачки!

— Ну, в чем дело? — спросил Майлс Кроуфорд, замедляя шаг.

Выкрик газетчика раздался перед самым носом мистера Блума:

— Ужасная трагедия в Рэтмайнсе! Ребенка защемило тисками!

ИНТЕРВЬЮ С РЕДАКТОРОМ

— Все об этой рекламе, — начал мистер Блум, проталкиваясь к ступеням, отдуваясь и вынимая вырезку из кармана. — Я только что говорил с мистером Ключчи. Он сказал, что закажет на два месяца. А там посмотрит. Но он еще хочет заметку в «Телеграфе», в субботнем розовом, чтобы привлечь внимание. Я уже говорил советнику Наннетти, он хочет такую же, как была в «Килкенни пипл», если еще не слишком поздно. Я бы мог ее взять в национальной библиотеке. Понимаете, дом ключей. Его фамилия Ключчи, получается игра слов. Но он, можно считать, обещал, что закажет. Но он только хочет, чтобы это немножко раздуть. Что мне ему передать, мистер Кроуфорд?

— Передайте, что он может поцеловать меня в жопу! — отрезал Майлс Кроуфорд, сделав выразительный жест. — Вот так в натуре и передайте.

Слегка нервничает. Надо поосторожней. Все двинулись выпить. Рука об руку. Морская фуражка Ленехана поспешает на дармовщинку. Как всегда, подольстился. Интересно кто всех подбил молодой Дедал что ли. Сегодня на нем вполне приличные башмаки. В последний раз как я его видел у него пятки высвечивали. И где-то вляпался в грязь. Беззаботный малый. Что же он делал в Айриш-тауне?

— Что же, — сказал мистер Блум, снова переводя взгляд на редактора. — Если я достану эскиз, стоит, по-моему, поместить маленькую заметку. Думаю, он даст это объявление. Я ему передам…

И покуда мистер Блум стоял, взвешивая положение и нерешительно улыбаясь, он двинулся дальше своей подергивающейся походкой.

В ПОИСКАХ ССУДЫ

— Nulla bona [91] , Джек, — сказал он, поднося руку к подбородку. — Я и сам вот посюда. Тоже крупные передряги. Не далее как на прошлой неделе разыскивал, кто бы дал поручительство под мой вексель. Мне очень жаль, Джек. Будь хоть малейшая возможность. Если бы мог где-нибудь найти, я бы со всей душой.

Дж. Дж. О’Моллой кисло поморщился и молча зашагал дальше. Они нагнали остальных и пошли рядом с ними.

— И когда они съели свою грудинку и хлеб и вытерли все двадцать пальцев о бумагу от хлеба, тогда они подошли поближе к перилам.

— Тут кое-что для вас, — пояснил профессор Майлсу Кроуфорду. — Две дублинские старушки на вершине колонны Нельсона.

НУ И КОЛОННА! — ВОТ ЧТО СКАЗАЛА ПЕРВАЯ ИЗ ВЗОБРАВШИХСЯ

— Это свежо, — одобрил Майлс Кроуфорд. — Это материал. Выбрались на гулянье сапожников в Дагл. Две старые плутовки, а дальше что?

— Но они боятся, что колонна упадет, — продолжал Стивен. — Они глядят на крыши и спорят о том, где какая церковь: голубой купол в Рэтмайнсе, Адама и Евы, Святого Лаврентия О’Тула. Но, когда смотрят, у них начинает кружиться голова, так что они задирают платья…

ЛЕГКАЯ НЕОБУЗДАННОСТЬ ЭТИХ ЖЕНЩИН

— Полегче, — сказал Майлс Кроуфорд. — Без поэтических вольностей. Здесь у нас архиепископия.

— И усаживаются на свои полосатые исподние юбки, взирая вверх на статую однорукого прелюбодея.

— Однорукий прелюбодей! — воскликнул профессор. — Мне это нравится. Я уловил мысль. Я вижу, что вы хотите сказать.

МОЖНО ПОДУМАТЬ, ДАМЫ ОДАРИВАЮТ ГРАЖДАН ДУБЛИНА СКОРОСТНЫМИ ПИЛЮЛЯМИ И БЫСТРОЛЕТНЫМИ МЕТЕОРИТАМИ

— Но у них от этого затекает шея, — говорил Стивен, — и они так устали, что уже не могут смотреть ни вверх, ни вниз, ни даже говорить. Они ставят между собой пакет со сливами и начинают их поедать одну за другой, утирая платочками сливовый сок, стекающий изо рта, и не спеша выплевывая косточки через перила.

В конце у него вдруг вырвался громкий молодой смех. Услышав его, Ленехан и мистер О’Мэдден Берк обернулись и, помахав им, повернули наискосок в сторону Муни.

— Это все? — спросил Майлс Кроуфорд. — Закончим, пока они не сделали чего похуже.

СОФИСТ ПОРАЖАЕТ НАДМЕННУЮ ЕЛЕНУ ПРЯМЫМ ПО СОПАТКЕ. СПАРТАНЦЫ СКРЕЖЕЩУТ КОРЕННЫМИ. ИТАКИЙЦЫ БОЖАТСЯ, ЧТО ИХ ПЕН ЧЕМПИОНКА

Бедная Пенелопа. Пенелопа Рич [92] .

Они приготовились перейти через О’Коннелл-стрит.

АЛЛО, ЦЕНТРАЛЬНАЯ!

В различных точках на всех восьми линиях стояли на рельсах с застывшими дугами трамваи, шедшие в или из Рэтмайнса, Рэтфарнэма, Блэкрока, Кингстауна и Долки, Сэндимаунт Грин, Рингсенда и Сэндимаунт Тауэр, Доннибрука, Пальмерстон-парка и Верхнего Рэтмайнса, в неподвижном спокойствии короткого замыкания. Наемные экипажи, кабриолеты, ломовые телеги, почтовые фургоны, собственные кареты, повозки для газированных минеральных вод с громыхающими ящиками бутылок громыхали, катили, влекомые лошадьми, — стремительно.

КАК? — И АНАЛОГИЧНО — ГДЕ?

— А как вы это назовете? — осведомился Майлс Кроуфорд. — И где они взяли сливы?

ИЗ ВЕРГИЛИЯ, ГОВОРИТ ПЕДАГОГ. ВТОРОКУРСНИК ЖЕ ПРИСУЖДАЕТ СЛИВЫ СТАРИКУ МОИСЕЮ

— Назовите это… сейчас, минутку, — сказал профессор, в раздумье широко раздвинув длинные губы. — Постойте, постойте. Назовем так: deus nobis haec otia fecit [93] .

— Нет, — отвечал Стивен. — Я это назову: Вид на Палестину с горы Фасги, или Притча о сливах.

— Я понимаю, — сказал профессор.

Он звучно рассмеялся.

— Понимаю, — повторил он с явным удовольствием. — Моисей и земля обетованная. Это ведь мы его навели на мысль, — добавил он, обращаясь к Дж. Дж. О’Моллою.

ГОРАЦИО — ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА В ЭТОТ ДИВНЫЙ ИЮНЬСКИЙ ДЕНЬ

Дж. Дж. О’Моллой искоса бросил усталый взгляд на статую, продолжая хранить молчание.

— Понимаю, — сказал профессор.

Он задержался на пятачке у памятника сэру Джону Грэю и глянул наверх на Нельсона сквозь сеть морщинок своей кривой усмешки.

УРЕЗАННЫЕ КОНЕЧНОСТИ ОКАЗЫВАЮТСЯ БОЛЬШИМ ИСКУШЕНИЕМ ДЛЯ ИГРИВЫХ СТАРУШЕК. ЭНН ВЕРТИТСЯ, ФЛО КРУТИТСЯ — НО СТАНЕМ ЛИ ОСУЖДАТЬ ИХ?

— Однорукий прелюбодей, — повторил он, усмехаясь угрюмо. — Надо сказать, это меня привлекает.

— Старушек тоже привлекало, — сказал Майлс Кроуфорд, — если Всевышний дал бы нам знать всю истину.

Хмурый молодой человек из АМХ [94] , зорко стоящий на посту средь душных приторных испарений кондитерской Грэма Лемона, вложил какой-то листок в руку мистера Блума.

Сердце сердцу весть подает.

Блу… Про меня? Нет.

Блудный сын… кровь агнца…

Небыстрые ноги уносили его к реке, читающего. Ты обрел ли спасение? Все омыты в крови агнца. Бог желает кровавой жертвы. Рождение, девство, мученик, война, закладка здания, жертвоприношение, всесожжение почки, алтари друидов . Илия грядет. Д-р Джон Александр Дауи , восстановитель Сионского Храма, грядет.

Грядет! Грядет!! Грядет.

Всех просим от души.

Фосфором это наверно делают. Оставишь кусок трески например. Сам видел она светится голубым. Когда той ночью пошел в кладовку. Неприятно, все запахи там скопились, едва откроешь, шибает. Чего это ей тогда захотелось? Изюму из Малаги. Все думала про Испанию. Перед тем как Руди родился. Такая фосфоресценция, голубовато-зеленоватая. Для мозга очень полезно.

От угла дома Батлера рядом с памятником он глянул вдоль Бэйчлорз-уок. Дедалова дочка еще все там, возле Аукционов Диллона. Какую-нибудь старую мебель продают. Узнал ее сразу по глазам совершенно отцовские. Слоняется ждет его. Всегда дом разваливается после смерти матери. А у него пятнадцать детей. Редкий год не рождались. Так по их богословию не то поп не даст бедной женщине чего там исповеди отпущения. Плодитесь и размножайтесь. Вы где-нибудь про такое слыхали? Этак у тебя проедят все дотла. Им самим-то не надо кормить семью. Сыты туком земли . Их кладовые и погреба. Посадить бы их на черный пост Йом Кипур . Хлебцы в Страстную пятницу. За день только обед и легкий завтрак, а то опасно еще свалится на алтарь. У таких господ экономки ты попробуй что-нибудь из нее вытянуть. В жизни не вытянешь. Как денежки из него. Живет припеваючи. Гостей не бывает. Все только для себя. Следит за своей мочой. Хлеб и масло приносите свои. Его преподобие: тихоня, вот подходящее слово.

Милость Божья а платье-то у бедняжки одни отрепья. И вид совсем отощавший. Картошка да маргарин маргарин да картошка. Это все потом сказывается. По плодам узнаете их. Подрывает здоровье.

Когда он ступил на мост О’Коннелла, клуб дыма, пышно распускаясь, поднялся над парапетом. Баржа пивоварни с экспортным портером. В Англию. Я слышал он от морского воздуха скисает. Интересно бы как-нибудь получить пропуск через Хэнкока да посмотреть эту пивоварню. Целый особый мир. Кругом бочки с портером, красота. Но крысы и туда забираются. Упьются раздуются с собаку и плавают на поверхности. Мертвецки упившись портером. Налижутся до блевотины как черти. Пить этакое, это представить только! Бочонок — крысенок. Конечно, если бы мы обо всем знали.

Глянув вниз, он увидел, как, шумно хлопая крыльями, меж мрачных стен набережной кружат чайки. Свежо на море. А если я брошусь вниз? Сын Рувима Дж. наверняка наглотался этих помоев полное брюхо. Переплатил шиллинг и восемь пенсов. Хе-хе. Забавная у него манера вдруг вставить историю ни с того ни с сего. И рассказывать их умеет.

Чайки, кружа, снижались. Ищут себе поживу. А ну-ка.

Он бросил в стаю скатанный бумажный комок. Илия грядет, скорость тридцать два фута в сек. Не обманулись. Комок, оставленный без внимания, закачался на затухающей волне, уплыл под устои моста. Не такие уж полные дураки. Когда я в тот день черствый пирог выбросил за борт «Короля Эрина» небось подобрали в полсотне ярдов за кормой. Соображают. Они кружили, хлопая крыльями.

Унылая тощая чайка,

Куда ты летишь, отвечай-ка!

Вот так поэты и пишут, надо чтоб одинаковые звуки. Да но у Шекспира рифм нет — белый стих. Это поток языка. Мысли. Торжественно.

Гамлет, я дух родного твоего отца,

На время поскитаться осужденный.

— Яблоки, яблоки, пенни пара! Пенни пара!

Взгляд его прошелся по глянцу яблок, плотно уложенных у ней на лотке. В это время они из Австралии, должно быть. Кожура блестит: протерла их платком или ветошкой.

Погоди. А бедные птахи.

Он снова остановился, купил у старушки с яблоками два сладких пирожка на пенни, разломал на кусочки и бросил в Лиффи . Видали? Чайки налетели бесшумно, две, потом остальные, ринулись вниз, набрасываясь на добычу. Готово. Начисто расхватали.

Явственно ощущая их пронырливую жадность, он отряхнул мелкие крошки с ладоней. Небось не ждали такого. Манна небесная. Они все кормятся рыбьим мясом вся эта морская птица чайки гагары. Лебеди из Анны Лиффи сюда иногда заплывают покрасоваться. О вкусах не спорят. Интересно, на что похоже лебединое мясо. Робинзону Крузо приходилось ими питаться.

Они кружили, устало хлопая крыльями. Нет уж, больше ничего не брошу. Потратил пенни и хватит. Получил массу благодарности. Хоть бы покаркали. Кстати они и ящур разносят. Откормить индейку скажем каштанами у нее будет и вкус такой. Ешь свинину сам как свинья. А почему тогда рыба из соленой воды сама не соленая? Как же так?

Его глаза поискали ответа на реке и увидали, как барка, стоящая на якоре, лениво колышет на густо-маслянистых волнах свои борта, облепленные рекламами.

Недурная идея. Интересно платит ли он за это городу. А как вообще можно владеть водой? Она никогда не та же вечно течет струится в потоке, ищет в потоке жизни наш взгляд. Потому что и жизнь поток. Для рекламы любое место годится. Одно время во всех сортирах было налеплено, какой-то шарлатан брался лечить от триппера. Сейчас не встречается, исчезли. Полное соблюдение тайны. Д-р Гай Фрэнкс. Обошелся без расходов на объявления как Маджинни учитель танцев тот сам себе создает рекламу. Нашел людей расклеить или расклеивал сам тайком, когда забегал расстегнуть ширинку. Тать в нощи. Место самое подходящее. РАСКЛЕЙКА ОБЪЯВЛЕНИЙ ЗАПРЕЩЕНА. ЗЛОДЕЙКА ГОНОРЕЙКА ПРЕКРАЩЕНА. Какой-нибудь чудак, довольный, что пронесло.

Да нет. Не поверю. Уж он не стал бы?

Мистер Блум зашагал вперед, оторвав от реки встревоженный взгляд. Не надо об этом думать. Уже больше часу. На часах портового управления шар внизу. Время по Дансинку. Отличная эта книжица сэра Роберта Болла , так увлекательно. Параллакс. Никогда толком не мог понять. А вот как раз священник. Можно бы у него спросить. Пар это греческое: параллель, параллакс. Метим псу хвост так она это называла пока я не объяснил про переселение. Ну и дичь!

Улыбка мистера Блума ну и дичь досталась двум окнам портового управления. По сути она права. Выдумывают пышные названия обычным вещам. Звучности ради. Она остроумием не отличается. Бывает и грубой. Может выболтать что у меня на уме. И все-таки не уверен. Скажем она придумала, что у Бена Долларда не бас-баритон, а бас-бормотон. Потому что когда поет, половину звуков глотает и ни слова не разберешь. Чем это не остроумно. Ему раньше дали прозвище Большой Бен. Совсем не так остроумно как бас-бормотон никакого сравнения. Прожорлив как альбатрос. Уплел подчистую цельный говяжий филей. И в выпивке удержу не знает, налижется как последний обормот. Бас-обормот-он. Вот и опять подходит.

Навстречу ему вдоль сточной канавы медленно двигалась цепочка людей, одетых в белое, на каждом рекламная доска с ярко-алой полосой поперек. Распродажа. Похожи на этого священника утром: мы грешники, мы страдали. Он прочитал алые буквы на их пяти белых высоких шляпах: H.E.L.Y. ’S. Уиздом Хили. «Y» приотстал, вытащил ломоть хлеба из-под своей доски, сунул в рот и принялся жевать на ходу. Наше главное блюдо. Три монеты в день, и тащись вдоль этих канав, улица за улицей. Только на хлеб с похлебкой, чтоб ноги не протянуть. Они не от Бойла — нет — они от Макглэйда. Но этим торговлю не оживишь. Я ему предлагал устроить рекламную повозку: застекленный фургон и в нем две шикарные девицы сидят, пишут письма, а кругом всякие тетрадки, конверты, промокашки. Вот это бы привлекло внимание, я ручаюсь. Шикарные девицы пишут что-то такое — это сразу бросается в глаза. Всякому до смерти любопытно, а что это она пишет. Станешь, уставившись на пустое место, — тут же вокруг тебя двадцать человек. Боятся, не упустить бы чего. Женщины тут же. Любопытство. Соляной столп. Конечно, он отказался, потому что не он первый придумал. Или еще я предложил пузырек для чернил с обманным пятном из целлулоида. Его-то рекламные идеи под стать тому объявлению о паштетах Сливи, прямо под некрологами, раздел холодного мяса. Вам не требуется их лизать. Что? Наши конверты. Хэлло! Джонс, можно вас на минутку? Не могу, извините, Робинсон, спешу приобрести единственную надежную чернильную резинку «Канселл», продается у Хили и К°, Дэйм-стрит, 85 . Слава Богу что развязался с этой дырой. Адова работа была получать по счетам в монастырях. Монастырь Транквилла. Там была очень милая монашка, на редкость приятное лицо. Клобук вполне шел к ее небольшой головке. Сестра? Сестра? Уверен что у нее была несчастная любовь по глазам ясно. Ужасно неловко когда надо о делах с такой женщиной. В то утро я ее оторвал от молитв. Но рада была пообщаться с миром. Сегодня у нас великий день , сказала она. Праздник Богоматери Кармельской. Тоже приятное название: карамель. Она знала думаю знала судя по тому как она. Если бы вышла замуж она изменилась бы. Похоже у них и вправду было туго с деньгами. Но при всем том готовили только на лучшем масле. Никакого свиного сала. Мне всегда потом плохо как поешь слишком жирного. Они любят подмасливаться и внутри и снаружи. Молли его пробовала, подняла вуаль. Сестра? Пэт Клэффи, дочка ростовщика. Говорят колючую проволоку придумала какая-то монашка.

Счастливые дни. Счастливее чем сейчас. Уютная комнатка с красными обоями. От Докрелла, шиллинг и девять пенсов рулон. Купанье Милли по вечерам. Американское мыло тогда купил: бузиновое. Вода в ее ванночке хорошо пахла. Какая смешная она была когда вся в пене. И стройненькая. Сейчас фотография. У бедного папы было ателье дагерротипов . Рассказывал мне про это. Наследственное увлечение.

Он шел по обочине тротуара.

Поток жизни. Как того парня звали что смахивал на священника и вечно проходя косился на наши окна? Слабые глаза, женщина. Снимал в доме Цитрона на Сент-Кевин-пэрейд. Как-то на пен. Пенденнис ? Память сдает. Пен. Правда уж столько лет прошло. Наверно трамвайный шум действует. Уж если он не мог вспомнить как зовут старосту дневной смены которого каждый день видит.

С мягким шорохом корсет упал на постель. В нем всегда оставалось ее тепло. А ей было всегда приятно из него высвободиться. Потом сидела на постели почти до двух вынимала из волос шпильки. Милли уютно свернулась в гнездышке. Счастливое время. Счастливое. В эту ночь…

— О мистер Блум, как поживаете?

— О, как поживаете, миссис Брин?

— Что толку жаловаться. Как там Молли? Я ее не видела целую вечность.

— Превосходно, — весело отозвался мистер Блум. — А Милли, знаете, получила место в Маллингаре.

— Да что вы! Ведь это для нее большой шаг?

— Да, она там у одного фотографа. Все идет как по маслу. А как все ваши подопечные?

— На аппетит не жалуются, — ответила миссис Брин.

А сколько их у нее? Кругом вроде никого.

— Я вижу, вы в черном. У вас не…

— Нет-нет, — сказал мистер Блум. — Просто я с похорон.

Теперь целый день так будет, я чувствую. Кто умер, когда да отчего умер. Не отвяжешься.

— Какое несчастье, — сказала миссис Брин. — Надеюсь, это не кто-нибудь из близких?

Раз уж так вызовем у нее сочувствие.

— Дигнам, — сказал мистер Блум. — Из старых моих друзей. Бедняга, он умер скоропостижно. Кажется, сердечный приступ. Похороны были сегодня утром.

Твои похороны завтра

Пока ты бредешь во ржи

— Как это грустно, терять старых друзей, — женственно-меланхолически выразил взор миссис Брин.

И хватит об этом. Спокойно, просто: про мужа.

— А как ваш господин и повелитель?

Миссис Брин возвела к небу свои большие глаза. Все-таки это у нее осталось еще.

— Ах, ради Бога, не будем! — сказала она. — Гремучим змеям и тем его стоит остерегаться. Сейчас он сидит вон там со своими кодексами, ищет закон против диффамации. Одно мучение с ним. Минутку, я сейчас покажу вам.

Горячий пар телячьего супа, дух свежевыпеченных сладких булочек, пудингов плыли из кафе Гаррисона. От крепкого полдневного запаха у мистера Блума защекотало в глотке. Собираются делать выпечку, масло, мука высший сорт, сахар из Демерары, или уже отведывают с чайком. Или это от нее? Босоногий мальчишка торчал у решетки, впивая запахи. Пытается притупить грызущий голод. Это ему удовольствие или страдание? Обед за пенни. Вилка и нож прикованы на цепочке к столу.

Открывает сумочку, потертая кожа. Шляпная булавка: с такими вещами надо поосторожней. Может попасть кому-нибудь в глаз в трамвае. Роется. Все раскрыто. Деньги. Хочешь — бери. Они готовы с ума сойти, если потеряют хоть шестипенсовик. Мировой скандал. Муж рвет и мечет. Где десять шиллингов, что я дал тебе в понедельник? Ты что, всех родственничков своих кормишь? Платок замусоленный, пузырек от лекарства. Упало что-то таблетка. Что она там.

— Наверно, сейчас новолуние, — сказала она. — В это время с ним всегда плохо. Знаете, что он в эту ночь сделал?

Рука ее перестала рыться. Глаза смотрели пристально на него, тревожно расширенные, но улыбающиеся.

— Что же? — спросил мистер Блум.

Пускай говорит. Смотри ей прямо в глаза. Я тебе верю. Можешь мне доверять.

— Разбудил меня ночью, — сказала она. — Ему приснился кошмарный сон.

— Сказал, что по лестнице поднимается пиковый туз.

— Пиковый туз! — изумился мистер Блум.

Она вынула из сумочки сложенную вдвое открытку.

— Вот, прочтите, — сказала она. — Он получил ее этим утром.

— Что это такое? — спросил мистер Блум, разглядывая открытку. — К. К.?

— Разумеется, — сказал мистер Блум.

Она со вздохом забрала у него открытку.

— И сейчас он собрался в контору мистера Ментона. Он говорит, что намерен вчинить иск на десять тысяч фунтов.

Она сложила открытку, сунула ее в свою неприглядную сумочку и защелкнула замочек.

Тот же костюм синего шевиота, что два года назад, только ворс выцветает. Прошли его лучшие времена. Волосы растрепались над ушами. И эта неуклюжая шляпка, три старые виноградные грозди, чтобы хоть малость скрасить. Убогая роскошь. А ведь раньше одевалась со вкусом. Морщинки у рта. Всего на год или около того старше Молли.

Но посмотри, как эта женщина ее оглядела проходя. Жестоко. Пристрастный пол.

Он продолжал смотреть на нее, пряча во взгляде разочарование. Острый суп из телятины и бычьих хвостов с пряностями. Я тоже проголодался. Крошки пирога на отворотах ее костюма; следы сахарной пудры на щеке. Пирог с ревенем и плотной начинкой из разных фруктов. И это бывшая Джози Пауэлл. У Люка Доила, давным-давно. Долфинс-барн, шарады. К. К.: ку-ку.

— А вам случается видеть миссис Бьюфой? — спросил мистер Блум.

— Майну Пьюрфой? — переспросила она.

Это я подумал про Филипа Бьюфоя. Клуб театралов. Мэтчен часто вспоминает свой мастерский удар. А воду-то я спустил? Да. Последний акт.

— Сейчас по дороге я как раз заходила узнать, не разрешилась ли она уже. Она в родильном доме на Холлс-стрит. Доктор Хорн ее туда поместил. Вот уже три дня схватки.

— О! — сказал мистер Блум. — Я так ей сочувствую.

— Да, — продолжала миссис Брин. — А дома и без того детишек полно. Эти роды у нее очень трудные, мне так сестра сказала.

— О! — сказал мистер Блум.

Его глубокий полный жалости взгляд вбирал ее слова. Язык соболезнующе пощелкал. Це! Це!

— Я так ей сочувствую, — повторил он. — Бедная женщина!

Три дня! Ведь это просто ужасно.

Миссис Брин согласно кивнула.

— У нее началось во вторник…

Мистер Блум тронул легонько выступ ее плечевой кости, предупреждая:

— Посторонитесь немного! Пускай этот человек пройдет.

Костлявая фигура, приближаясь со стороны реки, машисто вышагивала по тротуару, застывшим взглядом уставясь в солнечный круг через монокль на грубой тесемке. Крохотная шапочка обтягивала голову так туго, как будто вжималась в череп. На руке в такт шагам болтались сложенный плащ, трость и зонтик.

— Заметьте-ка, — сказал мистер Блум. — Фонарные столбы он всегда обходит по мостовой. Смотрите!

— А кто это, если не секрет? — спросила миссис Брин. — У него не все дома?

— Его зовут Кэшел Бойл О’Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл, — ответил мистер Блум, улыбнувшись. — Смотрите!

— Имен у него хватает, — сказала она. — Таким вот Дэнис станет когда-нибудь.

Внезапно она прервала себя.

— Ага, вот и он, — сказала она. — Мне надо идти к нему. Всего хорошего. Передавайте Молли привет, не забудете?

— Обязательно, — сказал мистер Блум.

Обходя встречных, она подошла к витринам. Дэнис Брин в ветхом сюртуке и синих парусиновых туфлях, шаркая ногами, вышел из кафе Гаррисона, крепко прижимая к сердцу две толстенные книги. Словно с луны свалился. Ископаемое создание. Нисколько не удивившись ее появлению, он тут же очень серьезно принялся говорить, тыча вперед свою грязно-серую бороду и подрагивая отваливающейся челюстью.

Мистер Блум продолжал свой путь легкой походкой, глядя, как впереди в лучах солнца мелькают туго обтянутый череп и болтающаяся плащезонтрость. Щеголь хоть куда. Полюбуйтесь! Опять вылез за тротуар. Еще один способ идти по жизни. И тот второй, тронутый волосан в отрепьях. Должно быть, тяжко ей с ним приходится.

Он миновал редакцию «Айриш таймс». Может там новые ответы лежат. Хотел бы на все ответить. Удобная система для преступников. Шифр. Сейчас у них обед. Там клерк в очках, он не знает меня. Да ладно пусть полежат дозреют. И так хватило возни, сорок четыре уже пришло. Требуется опытная машинистка для помощи джентльмену в его литературных трудах. Я назвала тебя противным мой миленький потому что мне совсем не нравится тот свет. Пожалуйста объясни мне смысл. Пожалуйста напиши какими духами твоя жена. Объясни мне кто сотворил мир. У них манера закидывать тебя вопросами. А эта другая, Лиззи Твигг . Моим литературным опытам посчастливилось заслужить похвалу знаменитого поэта А. Э. (мистера Джор. Рассела). Некогда волосы как следует причесать, прихлебывает жидкий чай за книжкой стихов.

Он остановился на перекрестке Флит-стрит. Перерыв на завтрак. За шесть пенсов у Роу? Надо посмотреть эту рекламу в национальной библиотеке. Тогда за восемь у Бертона. Как раз по пути. Это лучше.

Он шел мимо магазина Болтона на Уэстморленд. Чай. Чай. Чай. Забыл поговорить с Томом Кернаном.

Ай-яй. Це-це-це! Представить только три дня стонет в постели, живот раздут, на голове уксусный компресс. Фу! Просто ужас! Головка у младенца слишком большая — щипцы. Скорчился внутри нее в три погибели тычется вслепую нащупывает пробивает путь наружу. Меня бы это убило. Счастье что у Молли было легко. Что-то должны придумать чтоб прекратить такое. В жизнь — через каторжные работы. Идеи насчет обезболивания: королеве Виктории применяли. Девять у нее было. Добрая несушка. Старушка в ботинке жила детей у ней куча была. Говорят у него был туберкулез . Давно уж пора чтобы занялись этим, а не заливали бы про как там про серебристое лоно да задумчивое мерцание. Морочат головы дурачкам. А тут бы легко образовалось крупное дело полное обезболивание потом каждому новорожденному из налоговых сумм начисляется пять фунтов под сложные проценты до совершеннолетия пять процентов это будет сто шиллингов да те самые пять фунтов помножить на двадцать по десятичной системе подтолкнуло бы людей откладывать деньги сто десять и сколько-то еще до двадцати одного года это надо на бумаге выходит кругленькая сумма больше чем сразу кажется.

Конечно не мертворожденным. Их даже не регистрируют. Потерянный труд.

Забавное было зрелище, они обе рядом, животы выпячены. Молли и миссис Мойзел. Собрание матерей. Чахотка проходит на время а потом снова. Какими плоскими они вдруг кажутся после этого. Глядят умиротворенно. Бремя с души. Миссис Торнтон была милейшая старушка. Они все мои детки, так она говорила. Прежде чем их кормить, первую ложку себе в рот. У-у, да это просто ням-ням. Сын Тома Уолла изуродовал ей руку. Его первое приветствие публике. Голова с отборную тыкву. Старый ворчун доктор Моррен. Народ к ним стучится в любое время. Доктор, ради всего святого. У жены началось. А потом заставляют ждать месяцами, пока заплатят. За врачебные услуги при родах вашей жены. В людях нет благодарности. А врачи очень гуманные, почти все.

Перед большими высокими дверями Ирландского парламента вспорхнула стая голубей. Резвятся после кормежки. Ну что, на кого б нам попробовать? Я вон на того, в черном. Так, пошел. Так, удачно. Должно быть, интересные ощущения, когда с воздуха. Эпджон, я и Оуэн Голдберг на деревьях возле Гус Грин, когда играли в мартышек. Они меня прозвали деляга.

— Вздернем Чемберлена на кривом суку!

— Это не твои, Мэри?

— Я этакого не ношу… Оставьте не то скажу про вас барыне. Полночи не были дома.

— Вот и милуйтесь с энтими вашими временами.

Так же они и барменш. И продавщиц сигарет.

Лучше всего придумал Джеймс Стивенс. Он-то их знал. Кружки по десять человек, так что каждый знает только свой собственный. Шинн Фейн. Пойдешь на попятный тебя ждет нож. Невидимая рука . Останешься расстреляют. Дочка тюремщика устроила ему побег из Ричмонда, и через Ласк фюйть. Останавливался у них под носом, в отеле «Букингемский дворец». Гарибальди.

Тут надо личное обаяние. Парнелл. Артур Гриффит прямой честный малый но он зажечь толпу не способен. Ей надо чтоб разводили треп про нашу любимую отчизну. Чушь на постном масле. Чайная Дублинской хлебопекарной компании. Дискуссионные клубы. Что республиканская форма правления наилучшая. Что проблема языка должна решаться прежде экономических проблем. Пускай ваши дочери заманивают их к вам в дом. Кормите и поите их до отвала. Жареный гусь на святого Михаила. Тут вот для вас под шкуркой чудный кусочек с травками. И жирком полейте как следует покуда он не застыл. Полуголодные энтузиасты. На пенни хлеба и шагай за оркестром. Хлеборезу не остается. Мысль что не ты платишь лучший соус к обеду. Устраиваются как у себя дома. А подайте-ка нам вон те абрикосы то бишь персики. Не за горами тот день. Солнце гомруля восходит на северо-западе.

Он шел дальше, и улыбка тускнела на его лице, меж тем как тяжелое облако медленно наползало на солнце, закрывая тенью горделивый фасад Тринити. Катили в разные стороны трамваи, съезжаясь, разъезжаясь, трезвоня. Слова бесполезны. Ничего не меняется, изо дня в день: полицейские маршируют взад-вперед, трамваи туда-обратно. Те двое чудиков бродят по городу. Дигнам отдал концы. Майна Пьюрфой на койке с раздутым брюхом стонет чтоб из нее вытащили ребенка. Каждую секунду кто-то где-то рождается. Каждую секунду кто-нибудь умирает. Пять минут прошло как я кормил птиц. Три сотни сыграли в ящик. Другие три сотни народились, с них обмывают кровь, все омыты в крови агнца, блеют бееее.

Исчезнет полгорода народу, появится столько же других, потом и эти исчезнут, следующие являются, исчезают. Дома, длинные ряды домов, улицы, мили мостовых, груды кирпича, камня. Переходят из рук в руки. Один хозяин, другой. Как говорится, домовладелец бессмертен. Один получил повестку съезжать — тут же на его место другой. Покупают свои владения на золото, а все золото все равно у них. Где-то тут есть обман. Сгрудились в городах и тянут веками канитель. Пирамиды в песках. Строили на хлебе с луком. Рабы Китайскую стену. Вавилон. Остались огромные глыбы. Круглые башни . Все остальное мусор, разбухшие пригороды скороспелой постройки. Карточные домишки Кирвана , в которых гуляет ветер. Разве на ночь, укрыться.

Любой человек ничто.

Сейчас самое худшее время дня. Жизненная сила. Уныло, мрачно: ненавижу это время. Чувство будто тебя разжевали и выплюнули.

Дом ректора. Досточтимый доктор О’Сетр: консервированный осетр. Прочно он тут законсервирован. Мне приплати я б не жил в таком. Авось у них будет сегодня печенка и бекон. Природа боится пустоты.

Солнце медленно вышло из-за облака и зажгло зайчики на серебре, разложенном через улицу в витрине Уолтера Секстона, мимо которой проходил Джон Хауард Парнелл , жмурясь от света.

Вот и он: родной брат. Как две капли воды. Это лицо всюду меня преследует. Совпадение, конечно. Сто раз бывает что думаешь о человеке и не встречаешь его. Идет как во сне. Никто не узнает его. Должно быть сегодня заседание в муниципалитете. Говорят за все время что он церемониймейстер ни разу мундира не надевал. А Чарли Болджер всегда выезжал на громадном коне, в треуголке, выбритый, напудренный и надутый. Какой у него удрученный вид. Яйцо тухлое съел. Мешки под глазами, как привидение. Я в таком горе. Брат великого человека: брат своего брата. Славно бы он выглядел на казенном скакуне. Наверняка улизнет в ДХК пить кофе да играть в шахматы. Для его брата люди были как пешки. Пускай все хоть загнутся. Про него боялись слово сказать. Замирали на месте под его взглядом. Вот что действует на людей: имя. У них в роду все со сдвигом. Сумасшедшая Фанни и вторая сестра , миссис Дикинсон, у которой лошади с красной упряжью. Держится прямо, в точности как хирург Макардл. А все-таки Дэвид Шихи обошел его на выборах в Южном Мите. Устроить отставку. Удалиться в политику. Банкет патриота. Поедают апельсинные корки в парке. Саймон Дедал сказал когда его провели в парламент что Парнелл восстанет из гроба чтоб вывести его за руку из палаты общин.

Они обогнали мистера Блума, обойдя его сбоку по тротуару. Борода и велосипед. Молодая женщина.

Глаза его проводили рослую фигуру в домотканой одежде, борода и велосипед, рядом внимающая женщина. Идут из вегетарианской столовой. Там фрукты одни да силос. Бифштекс ни-ни. Если съешь глаза этой коровы будут преследовать тебя до скончания всех времен. Уверяют так здоровей. А с этого одни газы да вода. Пробовал. Целый день только и бегаешь. Брюхо пучит как у обожравшейся овцы. Сны всю ночь снятся. Почему это они называют то чем меня кормили бобштекс? Бобрианцы. Фруктарианцы . Чтобы тебе показалось будто ты ешь ромштекс. Дурацкие выдумки. И пересолено. Готовят на соде. Просидишь у крана всю ночь.

У ней чулки висят на лодыжках. Терпеть этого не могу: настолько безвкусно выглядит. Эта литературная публика, они все в облаках витают. Туманно-эфирные символисты. Эстеты. Не удивлюсь если вдруг докажут что такой вот род пищи он как бы и рождает поэзию какие-то что ли волны в мозгу. Вот взять любого из тех полисменов у которых все рубахи в поту после бараньей похлебки: попробуй из него выжми хоть полстрочки стихов. Да он вообще не знает что такое стихи. Для этого нужен особый настрой.

Куда твой полет, отвечай-ка!

Он перешел улицу на углу Нассау-стрит и остановился перед витриной магазина «Йейтс и сын», разглядывая цены биноклей. А может завернуть к Харрису, поболтать малость с молодым Синклером? Вот благовоспитанный юноша. Наверное обедает. Пора починить мои старые очки. Стекла фирмы Герц шесть гиней. Немцы пролезают всюду. Продают на льготных условиях чтобы захватить рынок. Сбивают цены. Может случайно повезет найти пару в бюро забытых вещей при вокзале. Поражаешься чего только люди не оставляют в раздевалках и поездах. О чем они думают? И женщины. Просто удивительно. Когда ехал в Эннис в прошлом году подобрал сумку что дочка того фермера позабыла и передал ей на пересадке в Лимерик. И за деньгами не являются. На крыше банка там у них маленькие часы чтобы проверять эти бинокли.

Веки его приспустились до нижнего краешка зрачков. Нет, не вижу. Если представить их там тогда почти видишь. Все равно не вижу.

Он повернулся к солнцу и, стоя между витринными навесами, вытянул в направлении к нему правую руку. Давно собирался попробовать. Так и есть: целиком. Кончик его мизинца закрыл весь солнечный диск. Должно быть тут фокус где сходятся все лучи. Жаль что нет темных очков. Интересно. Сколько было разговоров о пятнах на солнце когда мы жили на Ломбард-стрит. Эти пятна — это огромные взрывы. В этом году будет полное затмение: где-то в конце осени.

Он бессильно уронил руку.

Никогда об этом ничего не узнают. Пустая затрата времени. Газовые шары вращаются, сливаются, разлетаются. И так без конца эта карусель. Газ: потом твердые частицы: потом возникает мир: потом остывает: потом несется в пространстве одна мертвая оболочка, заледенелая корка, вроде ананасного леденца. Луна. Она сказала что сейчас новолуние. Кажется это верно.

Он проходил мимо ателье «La Maison Claire».

Вот смотри. Полнолуние было в ту ночь когда мы в воскресенье две недели назад значит в точности сейчас новолуние. Шли по берегу Толки. Неплохо для лунной ночи в Фэрвью. Она напевала. Юный май и луна , как сияет она, о, любовь. Он рядом с ней, по другую сторону. Локоть, рука. Он. И в траве светлячок свой зажег огонек, о, любовь. Коснулись. Пальцы. Вопрос. Ответ. Да.

Стоп. Стоп. Что было то было. Должно было.

Мистер Блум — его дыхание участилось, а шаг замедлился — миновал Адам-корт.

Понемногу уфф тихо не дури тихо успокаиваясь его глаза доносили это улица середина дня вислые плечи Боба Дорена. В своем ежегодном загуле, как сказал Маккой. Пьют чтоб выговориться или почудить или cherchez la femme. Погудят в Куме с дружками да с девками а потом весь остальной год как стеклышко.

Ну да. Так я и думал. Нацелился в Эмпайр. Вошел. Ему бы самое лучшее чистой содовой. Там раньше был мюзик-холл Арфа Пэта Кинселлы до того как Уитбред стал управляющим в театре Куинз. Отличный малый. Потешал публику в том же духе как Дайон Бусико, с физиономией как блин и в старой шапчонке. Три Юных Красотки со Школьной Скамьи. Как летит время, а? В женской юбке, из-под которой длиннейшие красные подштанники. Сидели пьянчуги, пили, хохотали, брызжа слюной, захлебывались. Поддай жару, Пэт. Побагровелые — пьяная потеха — гогот и дым от курева. Сними-ка этот белый колпак. Глаза у него как ошпаренные. Где-то теперь он? Где-нибудь нищенствует. Арфа дивная голодом нас уморила.

Я был тогда счастливей. Хотя был ли это я? И сейчас я это я ли? Двадцать восемь мне было. Ей двадцать три. Когда переехали с Западной Ломбард-стрит что-то сломалось. После Руди никогда уже не получала от этого удовольствия. Времени не вернешь назад. Воду не удержишь в ладонях. А хотел бы? Вернуться назад. К самому началу. Хотел бы? Так ты несчастлив в семейной жизни, мой бедненький противный мальчишка? Хочет мне пуговицы пришивать. Надо ответить. Напишу ей в библиотеке.

Грэфтон-стрит яркопестрыми навесами дразнила чувства его. Набивной муслин, шелколеди, величественные матроны, звяканье сбруи и глухозвук стукопыт по раскаленным булыжникам. Какие толстые ноги у этой в белых чулках. Хорошо бы дождь их заляпал грязью как следует. Чистопородная деревенщина. Все толстомясые припожаловали. В таких у женщины всегда неуклюжие ноги. И у Молли не выглядят стройными.

Беззаботной походкой он шел мимо витрин шелковой торговли Брауна Томаса. Водопады лент. Воздушные китайские шелка. Наклоненный сосуд струил потоком из своего разверстого зева кроваво-красный поплин: сверкающая кровь. Это сюда гугеноты завезли. La causa à santa! [95] Тара-тара. Замечательный хор. Тара. Стирать исключительно в дождевой воде. Мейербер. Тара: бум бум бум.

Подушечки для булавок. Я уж давно грозился ей что куплю. А то втыкает где попало по всему дому. В занавесках иголки.

Он слегка отвернул левый рукав. Царапина: уже почти зажила. Нет все-таки не сегодня. Еще ведь надо вернуться за тем лосьоном. А может на ее день рождения? Июниюль, авгусентябрь восьмое. Еще почти три месяца. А может это ей вовсе и не понравится. Женщины не любят подбирать булавки. Говорят оборвется лю.

Блестящие шелка, нижние юбки на тонких медных прутах, шелковые чулки, разложенные расходящимися лучами.

Звонкие голоса. Солнценагретый шелк. Звяканье сбруи. Это все для женщины, дома и домашний уют, паутинки шелков, серебро, лакомые плоды, сочные из Яффы. Агендат Нетаим. Богатства мира.

Теплая округлость человеческой плоти заполонила его мозг. Мозг сдался. Дурман объятий всего его захлестнул. Оголодалою плотью смутно он немо жаждал любить.

Дьюк-стрит. Приехали. Поесть наконец. У Бертона. Сразу полегче станет.

Он повернул за угол у Кембриджа, еще в плену наважденья. Звяканье, стукопыт глухозвук. Благоухающие тела, теплые, налитые. В поцелуях, объятиях, все, всюду — среди высоких летних лугов, на перепутанной примятой траве, в сырых подъездах многоквартирных домов, на диванах, на скрипучих кроватях.

— Поцелуй меня, Регги!

С неутихающим волнением в сердце он подошел к столовой Бертона и толкнул дверь. От удушливой вони перехватило дыхание. Пахучие соки мяса, овощная бурда. Звери питаются.

У стойки, взгромоздились на табуретах в шляпах на затылок, за столиками, требуют еще хлеба без доплаты, жадно хлебают, по-волчьи заглатывают сочащиеся куски еды, выпучив глаза утирают намокшие усы. Юноша с бледным лоснящимся лицом усердно стакан нож вилку ложку вытирает салфеткой. Новая порция микробов. Мужичина, заткнувши за воротник всю в пятнах соуса детскую салфетку, булькая и урча, в глотку ложками заправляет суп. Другой выплевывает назад на тарелку: хрящи не осилил — зубов нету раз-грыгрыгрызть. Филе, жаренное на угольях. Глотает кусками, спешит разделаться. Глаза печального пропойцы. Откусил больше чем может прожевать. И я тоже такой? Что видит взор его и прочих . Голодный всегда зол. Работают челюстями. Осторожно! Ох! Кость! В том школьном стихотворении Кормак последний ирландский король-язычник подавился и умер в Слетти к югу от Война. Интересно что он там ел. Что-нибудь этакое. Святой Патрик обратил его в христианство. Все равно целиком не смог проглотить.

— Ростбиф с капустой.

— Порцию тушеной баранины.

Человечий дух. У него подступило к горлу. Заплеванные опилки, тепловатый и сладковатый дым сигарет, вонь от табачной жвачки, от пролитого пива, человечьей пивной мочи, перебродившей закваски.

Я тут не смогу проглотить ни куска. Вон малый затачивает ножик об вилку готовый пожрать все что глаз видит, старик ковыряет в последних зубенках. Легкая отрыжка, сыт, пережевывает жвачку. До и после. Благодарственная молитва после еды. Вот два изображенья : вот и вот. А этот уписывает остатки, подгребает соус размокшими катышками хлеба. Давай, друг, вылизывай прямо с тарелки! Нет, убираться отсюда.

Зажав нос, он оглядел застольных и застоечных едоков.

— Два портера сюда.

— Порцию солонины с капустой.

Вон тот герой так рьяно подпихивает в рот капусту ножом как будто его жизнь зависит от этого. Мастерский удар. Дрожь смотреть. Для безопасности ему есть бы тремя руками. Отрывает по жилкам. Его вторая натура. Родился в рубашке и с ножом в зубах. Остроумно вышло. А может и нет. В рубашке значит счастливый. Тогда просто: родился с ножом. Соль пропадает.

Служитель в развязавшемся фартуке с грохотом собирал липкие тарелки. Рок, главный пристав, стоя у стойки, сдувал со своего пива пенистую корону. Отлично исполнил: она расплылась желтым у его сапога. Один из обедающих, поставив локти на стол, подняв вилку и нож, уставился поверх запятнанного листа газеты на подъемник с блюдами. Поджидает второе. А сосед ему что-то рассказывает с набитым ртом. Сочавственный слушатель. Застольная беседа. Чавчавстенько встречав-чавкаемся по чавк-вергам. А? Да неужто?

Мистер Блум в нерешительности приложил два пальца к губам. Взгляд его говорил:

— Не здесь. Не вижу его.

Прочь. Не выношу свиней за столом.

Он попятился к двери. Лучше перекусить у Дэви Берна. Сойдет чтобы заморить червячка. На какое-то время хватит. Завтрак был плотный.

— Мне бифштекс с картошкой.

Тут каждый сам за себя, зубами и ногтями. Глотай. Кусай. Глотай. Рыла.

Он вышел на свежий воздух и повернул назад, в сторону Грэфтон-стрит. Жри или самого сожрут. Убивай! Убивай!

По сути вегетарианцы во многом правы что из земли растет все то вкусней и полезней конечно от чеснока воняет итальянцами-шарманщиками, хрусткий лук грибы трюфли. И потом ведь животные страдают. Птицу надо ощипать выпотрошить. Бедная скотина на рынке дожидается пока ей раскроят череп. Му-у. Несчастные дрожащие телята. Ме-е. Валкие телки. Жаркое из телятины с овощами. В ведрах у мясников колышутся легкие. Подайте-ка вон ту грудину что на крюке. Плюх. Кровавая жуть. Освежеванные овцы с остекленелыми глазами свисают подвешенные за окорока, овечьи морды обернуты окровавленной бумагой, кровавые сопли капают с носов на опилки. Осердье и требуху выносят. Поосторожней с теми кусками молодой человек.

При чахотке прописывают свежую еще теплую кровь. Всегда нужна кровь. Подстерегающие. Лизать ее жаркодымящуюся густо-приторную. Алчущие призраки .

Ох как проголодался.

Он вошел к Дэви Берну. Вполне пристойное заведение. Он не болтлив. Бывает и поднесет стаканчик. Но это если год високосный, не чаще чем раз в четыре. Однажды обменял мне чек на наличные.

Чего бы взять в такое время? Он вынул часы. Давай сообразим. Имбирного лимонаду с пивом?

— Привет, Блум, — сказал Флинн Длинный Нос , сидевший в своем углу.

— Полный порядок… Надо сообразить. Возьму стаканчик бургонского и еще… надо сообразить.

Сардины на полках. Посмотришь и уже ощущение вкуса. Сандвич? Ветчинкер и сыновья с горчицей и с хлебом. Паштет. Как живется в доме без паштетов Сливи? Ну и дурацкая реклама! И дали прямо под некрологами. Вот уж точно тоскливо. Паштет из Дигнама. Для людоедов, с рисом и ломтиками лимона. Белых миссионеров не едят, слишком солоны. Как острого засола свинина. Я думаю вождю выделяются почетные части. Жестковаты наверно от усиленных упражнений. Все жены собрались вокруг смотрят что будет. Как-то раз негритянский царек. Кушал патера в летний денек. А с ними жизнь словно рай. Ну и намешали всего. Хрящик горло требуха и гнилые потроха вместе навалено и мелко нарублено. Загадочная картинка: найдите мясо. Кошер. Молоко и мясо вместе нельзя. Теперь то же самое называется гигиена. Пост Йом Кипур : весенняя чистка внутренностей. Война и мир зависят от чьего-то пищеварения. Религии. Индейки и гуси на Рождество. Избиение младенцев. Ешь пей и веселись. А потом толпы в приемный покой за помощью. Головы перевязаны. Сыр все переваривает кроме себя самого. Был сух стал сыр.

— У вас есть сандвичи с сыром?

И хорошо бы немного маслин, если есть у них. Лучше всего итальянские. Добрым стаканом бургонского все запить. Пойдет как по маслу. Том Кернан отлично готовит. Салат всегда на чистом оливковом масле. Свеженький как огурчик. Старается. Милли мне подала отбивную с веточкой петрушки. Добавить одну луковицу. Бог создал пищу, а дьявол поваров . Краб по-дьявольски.

— Спасибо, вполне… Так значит сандвич с сыром. У вас есть горгонзола?

Длинный Нос потягивал свой грог.

— Случается ей петь последнее время?

Поглядеть только на его губы. Мог бы сам себе насвистывать в ухо. И уши лопухами, под стать. Музыка. Он в ней понимает как свинья в апельсинах. Но при всем том, стоит ему расписать. Вреда не будет. Даровая реклама.

— В этом месяце у нее ангажемент на большое турне. Возможно, вы уже слышали.

— Нет, не слыхал. Ну, это шикарно. А кто это устраивает?

— Семь пенсов, сэр… Благодарю, сэр.

Мистер Блум разрезал свой сандвич на тонкие ломтики. Летний денек. Так-то проще чем в их туманно-кефирном стиле. Он кой-что проглотил и подъем ошутил.

— Горчицы не угодно ли, сэр?

Он усеял каждый ломтик желтыми каплями. Подъем ощутил. Ага, готово. И кой-чем он достал потолок.

— Устраивает? — переспросил он. — Вы знаете, дело задумано на паях. Совместное участие в прибылях и издержках.

— А, припоминаю теперь, — сказал Длинный Нос, запустив себе руку в карман и почесывая в паху. — Кто же мне это говорил? И кажется, с этим связан Буян Бойлан?

Жар от горчицы теплым толчком заставил вздрогнуть сердце мистера Блума. Он поднял глаза и увидел, как на него желчно уставился циферблат. Два. В трактирах на пять минут вперед. Время идет. Часы тикают. Два. Пока еще нет.

В груди у него что-то тоскливо поднялось, потом упало, опять поднялось тоскливо, тоскующе.

Он посмаковал благотворную влагу и, резко приказав горлу отправить ее, аккуратным движением поставил стакан.

— Да, — сказал он. — Действительно, это он организатор.

Риска нет: мозгов нет.

Длинный Нос сопел и почесывался. Блоха за хорошим плотным обедом.

Надеюсь, эта капля росы не упадет прямо ему в стакан. Нет, втянул обратно.

— Почти что месяц держал, смекаете, до самого матча. И чтоб одни сырые утиные яйца ел, ей-богу, пока не будет распоряжений. А выпивки чтоб ни капли, это подумать, а? Ну, Буян — дошлый мужик, ей-богу.

Из двери за стойкой появился Дэви Берн в рубашке с засученными рукавами, утирая губы салфеткой. Румяная серость. Улыбка радости играет на его — каком-то там — лице. Сверх меры елейно-масляный.

— Сыт, пьян и нос в табаке, — приветствовал его Флинн. — Вы нам не подскажете ставочку на Золотой кубок?

— Я этим не занимаюсь, мистер Флинн, — отвечал Дэви Берн. — Никогда не ставлю ни единого гроша.

— И правильно делаете, — сказал Флинн Длинный Нос.

Мистер Блум поглощал ломтики сандвича, свежий, тонкого помола хлеб, испытывая небесприятное отвращение от жгучей горчицы и зеленого сыра, пахнущего ногами. Вино освежало и смягчало во рту. Нет вяжущего привкуса. В такую погоду у него лучше букет, когда не холодно.

Приятное спокойное место. Красивая деревянная панель на стойке. Красивые линии. Нравится это закругление.

— И ни за что бы не стал этим заниматься, — продолжал Дэви Берн. — Эти самые лошадки уже стольких пустили по миру.

У трактирщика своя ставка. Патент на торговлю в розлив пивом, вином и крепкими. Орел — я выигрываю, решка — ты проиграл.

— Как есть истина, — подтвердил Длинный Нос. — Если только ты не в сговоре. Честного спорта теперь не сыщешь. Иногда Ленехан подсказывает верные ставки. Сегодня советует на Корону. А фаворит — Мускат, лорда Хауарда де Уолдена, выиграл в Эпсоме. Жокей — Морни Кэннон. Две недели назад я мог получить семь к одному, если б поставил на Сент-Аманту.

— Да неужели? — сказал Дэви Берн.

Он отошел к окну и, взяв расчетную книжку, принялся ее листать.

— Вот те крест, мог, — говорил Длинный Нос, сопя. — Просто редкостная кобылка. От Сент-Фрускена, хозяин — Ротшильд. Выиграла в самую грозу, уши заткнули ей. Голубой камзол и желтый картуз. Да тут черт принес Бена Долларда верзилу с его Джоном О’Гонтом. Он меня и отговорил. И пропало.

Сокрушенно он прихлебнул из стакана, побарабанил по нему пальцами.

— Пропало! — повторил с тяжким вздохом.

Не переставая жевать, мистер Блум созерцал его вздох. Вот уж где олух царя небесного. Сказать ему на какую лошадь Ленехан? Знает уже. Лучше бы позабыл. Пойдет, еще больше проиграет. У дурака деньги не держатся. Снова капля повисла. Как бы это он целовал женщину со своим насморком. Хотя может им это нравится. Нравится же когда колючая борода. У собак мокрые носы. В гостинице Городской герб у старой миссис Риордан был скай-терьер, у которого вечно бурчало в брюхе. Молли его ласкала у себя на коленях. Ах ты собачка, ты мой гавгавгавчик!

Вино пропитывало и размягчало склеившуюся массу из хлеба горчицы какой-то момент противного сыра. Отличное вино. Лучше его чувствуешь когда не хочется пить. Конечно это ванна так действует. Ладно слегка перекусили. Потом можно будет часов в шесть. Шесть. Шесть. Тогда уже будет все. Она.

Вино мягким огнем растекалось по жилам. Мне так не хватало этого. Совсем было сник. Глаза его неголодно оглядывали полки с жестянками: сардины, яркие клешни омаров. Каких только диковин не приспособили в пищу. Из раковин моллюсков шпилькой, с деревьев, улиток из земли французы едят, из моря на крючок с приманкой. Тупая рыба в тысячу лет ничему не научится. Если заранее не знаешь опасно отправлять в рот что попало. Ядовитые ягоды. Боярышник. Округлость всегда привлекательна. А яркая окраска отпугивает. Один предупредит другого и так далее. Сначала испробовать на собаке. Привлекает запахом или видом. Искусительный плод. Мороженое в стаканчиках. Сливки. Инстинкт. Те же апельсиновые плантации. Нужно искусственное орошение. Бляйбтройштрассе. А как же тогда устрицы. Мерзкий вид. Как густой плевок. Грязные раковины. Вдобавок чертовски трудно открыть. Кто их придумал есть? И кормятся разной дрянью, в сточных водах. Шампанское и устрицы с Ред бэнк. Имеет сексуальный эффект. Афроди. Он был сегодня утром в Ред бэнк. Может устрицы не станет жалкий омлет небось в постели атлет да нет в июне ни устриц ни буквы эр. Но есть и кто любят этакое. Дичь с душком. Заяц в горшке. За двумя зайцами погонишься. Китайцы едят яйца которым полсотню лет уже стали сине-зеленые. Обеды из тридцати блюд. Каждое по отдельности безвредно а может когда смешается. Идея для детектива с отравлением. Кто это был кажется эрцгерцог Леопольд. Нет не он нет он или это был Отто который из Габсбургов? Словом кто это был который имел привычку поедать перхоть с собственной головы? Самый дешевый завтрак в городе. Конечно аристократы а потом остальные подражают чтоб не отстать от моды. Милли тоже нефть и мука. Сырое тесто я сам люблю. Из пойманных устриц половину выкидывают обратно чтобы не сбить цену. Будет дешево, никто не купит. Икра. Разыгрывают из себя вельмож. Рейнвейн в зеленых бокалах. Роскошный кутеж. Леди такая-то. Шея напудрена, жемчуга. Élite. Crème de la crème [96] . Требуют особенных блюд чтоб показать какие сами. Отшельник с горсткой бобов умерить искушения плоти. Хочешь меня узнать поешь со мной. Королевская осетрина. Как указано начальнику полиции, мяснику Коффи дано право торговать олениной из лесов его сият. Полтуши обязан отсылать ему. Я видел как готовили для банкета на кухне королевского архивариуса. Шеф-повар в белом колпаке как раввин. Утку поливали коньяком и поджигали. Савойская капуста à la duchesse de Parme [97] . Хочешь знать что ты ел непременно надо меню где все было бы написано. Если валишь все в смесь то нельзя будет есть. По себе знаю. Навалил бульонных кубиков Эдвардса. Гусей для них раскармливают до одурения. Омаров варят живьем. Г’екомендую вам попг’обуйте этой куг’опатки. Я бы не отказался официантом в шикарном отеле. Чаевые, вечерние туалеты, полуобнаженные дамы. Вы не отведали бы кусочек этого угря, мисс Дюбеда? О, я бы да. Ясно она бы да. Надо полагать гугенотская фамилия. Помнится, какая-то мисс Дюбеда жила в Киллини. Дю де ля это во французском. Но рыбка-то та же самая может из улова старого Мики Хэнлона с Мур-стрит что лезет из кожи наживая деньгу сам ловит сам потрошит а расписаться на чеке для него такой труд такую состроит мину будто шедевр живописи должен создать. Мэаикраткоекэлэ А Ха. Туп как чурбан, и пятьдесят тысяч капиталу.

Бились об оконное стекло две мухи, жужжали, бились.

Жар вина на его небе еще удерживался проглоченного. Давят на винокурне бургундский виноград. Это в нем солнечный жар. Как коснулось украдкой мне говорит вспоминается. Прикосновением разбуженные его чувства увлажненные вспоминали. Укрывшись под папоротниками на мысе Хоут под нами спящий залив: небо. Ни звука. Небо. У Львиной Головы цвет моря темно-лиловый. Зеленый у Драмлека. Желто-зеленый к Саттону. Подводные заросли, в траве слегка виднеются темные линии, затонувшие города. Ее волосы лежали как на подушке на моем пальто, я подложил руку ей под затылок жучки в вереске щекотали руку ах ты все на мне изомнешь. Какое чудо! Ее душистая нежно-прохладная рука касалась меня, ласкала, глаза на меня смотрели не отрываясь. В восторге я склонился над ней, ее полные губы раскрылись, я целовал их. Ум-м. Мягким движением она подсунула ко мне в рот печенье с тмином, которое она жевала. Теплая противная масса, которую пережевывал ее рот, кисло-сладкая от ее слюны. Радость: я глотал ее: радость. Юная жизнь, выпятив губки, она прильнула ими к моим. Губы нежные теплые клейкие как душистый лукум. Глаза ее были как цветы, глаза, полные желания, возьми меня. Невдалеке посыпались камешки. Она не пошевелилась. Коза. Больше никого. Высоко в рододендронах Бен Хоута разгуливала как дома коза, роняя свои орешки. Скрытая папоротниками, она смеялась в горячих объятиях. Лежа на ней, я целовал ее неистово и безумно: ее глаза, губы, ее открытую шею где билась жилка, полные женские груди под тонкой шерстяной блузкой, твердые соски глядящие вверх. Целуя, я касался ее своим горячим языком. Она целовала меня. Я получал поцелуи. Уже вся поддаваясь она ерошила мои волосы. Осыпаемая моими поцелуями, целовала меня.

Меня. И вот я теперь.

Бились, жужжали мухи.

Опустив глаза вниз, он проследил взглядом безмолвные линии прожилок на дубовой панели. Красота: линии закругляются: округлость это и есть красота. Совершенные формы богинь, Венера, Юнона: округлости, которыми восхищается весь мир. Можно посмотреть на них, библиотечный музей, стоят в круглом холле, обнаженные богини. Способствует пищеварению. Им все равно кто смотрит. На всеобщее обозрение. Никогда не заговорят. По крайней мере с таким как Флинн. А допустим она вдруг как Галатея с Пигмалионом что она первое сказала бы? О смертный! Знай свое место. Вкушать нектар с богами за трапезой золотые блюда амброзия. Не то что наши грошовые завтраки, вареная баранина, морковка и свекла, да бутылка пива. Нектар представь себе что пьешь электричество: пища богов. Прелестные женские формы изваяния Юноны. Бессмертная красота. А мы заталкиваем себе еду в дырку, входная спереди, выходная сзади: еда, кишечные соки, кровь, кал, земля, еда: без этого мы не можем как без топлива паровоз. А у них нет. Не приходило в голову посмотреть. Посмотрю сегодня. Хранитель не заметит. Что-нибудь выроню и нагнусь. Погляжу есть ли у нее.

Из его мочевого пузыря просочился неслышный сигнал пойти сделать не делать там сделать. Как мужчина в готовности, он осушил свой стакан до дна и вышел, они отдаются и смертным, влекутся к мужскому, ложатся с любовниками-мужчинами, юноша наслаждался с нею, во двор.

Когда затих звук его шагов, Дэви Берн от своей книги спросил:

— А что он такое? Он не в страховом бизнесе?

— Это дело он давно бросил, — отозвался Флинн Длинный Нос. — Сейчас он рекламный агент во «Фримене».

— На вид-то я его хорошо знаю, — сказал Дэви Берн. — У него что, несчастье?

— Несчастье? — удивился Флинн Длинный Нос. — В первый раз слышу. А почему?

— Я заметил, он в трауре.

— Разве? — спросил Флинн Длинный Нос — А ведь верно, ей-ей. Я у него спросил, как дела дома. Убей Бог, ваша правда. В трауре.

— Я никогда не завожу разговор об этом, — сказал человеколюбиво Дэви Берн, — если вижу, что у джентльмена такое несчастье. Им это только лишний раз напоминает.

— Точно, что это не жена, — сказал Флинн Длинный Нос. — Я его встретил позавчера на Генри-стрит, он как раз выходил из молочной «Ирландская ферма», где торгует жена Джона Уайза Нолана, и нес в руках банку сливок для своей драгоценной половины. Она отлично упитана, я вам доложу. Пышногрудая птичка.

— А он, значит, трудится во «Фримене»? — сказал Дэви Берн.

Флинн Длинный Нос значительно поджал губы.

— С рекламок, что он добывает, на сливки не заработаешь. Можете всем ручаться.

— Это как же так? — спросил Дэви Берн, оставив свою книжку и подходя ближе.

Флинн Длинный Нос проделал пальцами в воздухе несколько быстрых пассов фокусника. И подмигнул глазом.

— Он принадлежит к ложе, — промолвил он.

— Это вы что, серьезно? — спросил Дэви Берн.

— У, да это отличное братство, — сказал Длинный Нос. — Они вас никогда не оставят в беде. Я знаю одного парня, который к ним пытался попасть, но только к ним попробуй-ка попади. Скажем, женщин они вообще не допускают, и правильно делают, ей-богу.

Дэви Берн единым разом улыбнулсязевнулкивнул:

— Как-то одна женщина, — продолжал Длинный Нос, — спряталась в часы подсмотреть, чем они занимаются. Но, будь я проклят, они как-то ее учуяли и тут же на месте заставили дать присягу Мастеру ложи. Она была из рода Сент-Леже Донерайль .

Дэви Берн, еще со слезами на глазах после сладкого зевка, сказал недоверчиво:

— Но все-таки факт ли это? Он такой скромный, приличный. Я его часто тут вижу, и ни одного разу не было, чтобы он — ну знаете, что-то себе позволил.

— Сам Всемогущий его не заставит напиться, — энергично подтвердил Длинный Нос. — Как чует, уже по-крупному загудели, тут же смывается. Не заметили, как он посмотрел на часы? Хотя да, вас не было. Его позовешь выпить, так он первое, что сделает, — это вытащит свои часы и по времени решит, чего ему надо принять внутрь. Всегда так делает, вот те крест.

— Бывают некоторые такие, — сказал Дэви Берн. — Но он человек надежный, вот что я вам скажу.

— Мужик неплохой, — опять согласился Длинный Нос, шмыгнув носом. — Про него знают, что он и кошельком поможет при случае. Каждому надо по заслугам. Без спору, есть у Блума хорошее. Но вот одну штуку он ни за что не сделает.

Его рука изобразила как бы росчерк пера подле стакана с грогом.

— Я знаю, — сказал Дэви Берн.

— Черным по белому — ни за что , — сказал Длинный Нос.

Вошли Падди Леонард и Бэнтам Лайонс. Следом появился Том Рочфорд, поглаживая по бордовому жилету ладонью.

— Почтение, мистер Берн.

Они остановились у стойки.

— Кто ставит? — спросил Падди Леонард.

— Как кто, не знаю, а я на мели, — ответил Флинн Длинный Нос.

— Ладно, чего берем? — спросил Падди Леонард.

— Я возьму имбирный напиток, — сказал Бэнтам Лайонс.

— Чего-чего? — воскликнул Падди Леонард. — Это с каких же пор, мать честная? А ты, Том?

— Как там канализация работает? — спросил Флинн Длинный Нос прихлебывая.

Вместо ответа Том Рочфорд прижал руку к груди и громко икнул.

— Вас не затруднит дать стаканчик воды, мистер Берн? — попросил он.

Падди Леонард оглядел своих собутыльников.

— Ну и дела пошли, — сказал он. — Вы только полюбуйтесь, чему я выпивку ставлю. Вода и имбирная шипучка. И это парни, которые слизали б виски с волдыря на ноге. Вот у этого за пазухой какая-то чертова лошадка на Золотой кубок. Удар без промаха.

— Мускат, что ли? — спросил Флинн Длинный Нос.

Том Рочфорд высыпал в свой стакан какой-то порошок из бумажки.

— Проклятый желудок, — сказал он перед тем, как выпить.

— Сода хорошо помогает, — посоветовал Дэви Берн.

Том Рочфорд кивнул и выпил.

— Я молчу! — подмигнул Бэнтам Лайонс. — Сам на это дело пускаю кровные пять шиллингов.

— Да скажи нам, если ты человек, и черт с тобой, — сказал Падди Леонард. — Сам-то ты от кого узнал?

Мистер Блум, направляясь к выходу, поднял приветственно три пальца.

— До скорого! — сказал Флинн Длинный Нос.

— Вот это он самый, от кого я узнал, — прошептал Бэнтам Лайонс.

— Тьфу, — произнес с презрением Падди Леонард. — Мистер Берн, сэр, так, значит, вы дайте нам два маленьких виски «Джеймсон» и…

— И имбирный напиток, — любезно закончил Дэви Берн.

— Вот-вот, — сказал Падди Леонард. — Бутылочку с соской для младенца.

Мистер Блум шагал в сторону Доусон-стрит, тщательно прочищая языком зубы. Верно что-то зеленое: вроде шпината. С помощью рентгеновских лучей можно бы.

На Дьюк-лейн прожорливый терьер вырыгнул на булыжники тошнотворную жвачку из косточек и хрящей и с новым жаром набросился на нее. Неумеренность в пище. С благодарностью возвращаем, полностью переварив содержимое. Сначала десерт потом оно же закуска. Мистер Блум предусмотрительно обошел. Жвачные животные. Это ему на второе. Они двигают верхней челюстью. Интересно сумеет ли Том Рочфорд что-нибудь провернуть с этим своим изобретением. Зря трудится втолковывая этому Флинну ему бы только в глотку залить. У тощего мужика глотка велика. Должны устроить специальный зал или другое место где изобретатели могли б на свободе изобретать. Правда конечно туда бы все чокнутые сбежались.

Он стал напевать, удлиняя торжественным эхом последние ноты каждого такта:

Don Giovanni, a cenar teco

Получше стало. Бургонское. Славно подняло самочувствие. Кто первый начал вино гнать? Какой-нибудь сердяга впавший в тоску. Пьяная удаль. Сейчас надо в национальную библиотеку за этой «Килкенни пипл».

Сияющие чистотой унитазы, ждущие своего часа, в витрине Вильяма Миллера: оборудование для ванн и уборных, — вернули прежний ход его мыслям. Да, это могли бы: и проследить весь путь, иногда проглоченная иголка выходит где-нибудь из ребер через несколько лет, путешествует по всему телу изменяется желчные протоки селезенка брызжет печень желудочный сок кольца кишок как резиновые трубки. Вот только горемычному старикашке пришлось бы все это время стоять, выставив нутро напоказ. Ради науки.

Что бы это значило teco. Наверно сегодня вечером.

О Дон Жуан, меня ты пригласил

Прийти на ужин сегодня вечером

Ключчи: если уговорю Наннетти на два месяца. Это будет примерно два фунта десять или два фунта восемь. Три мне должен Хайнс. Два одиннадцать. Реклама для Прескотта: два пятнадцать. Итого около пяти гиней. Вроде везет.

Пожалуй можно будет купить для Молли какую-нибудь из тех шелковых комбинаций, под цвет к новым подвязкам.

Сегодня. Сегодня. Не думать.

Потом турне по югу. Чем плохо бы — по английским морским курортам? Брайтон, Маргейт. Гавань при свете луны. Ее голос плывет над водой. Те приморские красотки. Напротив пивной Джона Лонга сонно привалился к стене бродяга, в тяжком раздумье кусая коростовые костяшки пальцев. Мастер на все руки ищет работу. За скромное вознаграждение. Неприхотлив в еде.

Слепой юноша стоял у края тротуара, постукивая по нему тонкой палкой. Трамвая не видно. Хочет перейти улицу.

— Вы хотите перейти? — спросил мистер Блум.

Слепой не ответил. Его неподвижное лицо слабо дрогнуло. Он неуверенно повернул голову.

— Вы на Доусон-стрит, — сказал мистер Блум. — Перед вами Моулсворт-стрит. Вы хотите перейти? Сейчас путь свободен.

Палка, подрагивая, подалась влево. Мистер Блум поглядел туда и снова увидел фургон красильни, стоящий у Парижской парикмахерской Дрейго. Где я и увидел его напомаженную шевелюру как раз когда я. Понурая лошадь. Возчик — у Джона Лонга. Промочить горло.

— Там фургон, — сказал мистер Блум, — но он стоит на месте. Я вас провожу через улицу. Вам нужно на Моулсворт-стрит?

— Да, — ответил юноша. — На Южную Фредерик-стрит.

— Пойдемте, — сказал мистер Блум.

Он осторожно коснулся острого локтя — затем взял мягкую ясновидящую руку, повел вперед.

Сказать ему что-нибудь. Только не разыгрывать сочувствие. Они не верят словам. Что-нибудь самое обыкновенное.

— Дождь прошел стороной.

Пиджак его в пятнах. Наверно не умеет как следует есть. Все вкусы он чувствует по-другому. Кормить приходилось сначала с ложечки. Ручка как у ребенка. Как раньше у Милли. Чуткая. Я думаю он может представить мои размеры по моей руке. А интересно имя у него есть. Фургон. Палка чтоб не задела лошади за ноги скотинка притомилась пусть дремлет. Так. Все как надо. Быка обходи сзади — лошадь спереди.

Знает что я мужчина. По голосу.

— Все в порядке? Теперь первый поворот налево.

Слепой нащупал палкой край тротуара и продолжил путь, занося палку и постукивая ею перед собой.

Мистер Блум следовал позади, за незрячими стопами и мешковатым твидовым костюмом в елочку. Бедный мальчик! Но каким же чудом он знал что там этот фургон? Стало быть как-то чувствовал. Может у них какое-то зрение во лбу: как бы некоторое чувство объема. Веса. А интересно почувствует он если что-нибудь убрать. Чувство пустоты. Какое у него должно быть странное представление о Дублине из этого постукивания по камням. А смог бы он идти по прямой, если без палки? Смиренное и бескровное лицо как у того кто готовится стать священником.

Пенроуз! Вот как фамилия того парня.

Смотри сколько разных вещей они могут делать. Читать пальцами. Настраивать рояли. А мы удивляемся что у них есть какой-то разум. Любой калека или горбун нам сразу кажется умным едва он что-то скажет что мы бы сами могли. Конечно другие чувства обостряются. Могут вышивать. Плести корзины. Люди должны им помогать. Положим я бы подарил Молли корзинку для рукоделья ко дню рождения. А она терпеть не может шитья. Еще рассердится. Темные, так их называют.

И обоняние у них наверное сильней. Запахи со всех сторон, слитые вместе. У каждой улицы свой запах. У каждого человека тоже. Затем весна, лето: запахи. А вкусы? Говорят вкус вина не почувствуешь с закрытыми глазами или когда простужен. И если куришь в темноте говорят нет того удовольствия.

А скажем с женщинами. Меньше стыда если не видишь. Вон проходит девчонка, задравши нос, мимо Института Стюарта. Глядите-ка на меня. Вот она я, при всех доспехах. Должно быть это странно если не видишь ее. В воображении у него есть какое-то понятие о форме. Голос, разность температур когда он касается ее пальцами должен почти уже видеть очертания, округлости. К примеру, он проводит рукой по ее волосам. Допустим, у нее черные. Отлично. Назовем это черным. Потом он гладит ее белую кожу. Наверно другое ощущение. Ощущение белого.

Почта. Надо ответить. Чистая волынка сегодня. Послать ей перевод на два шиллинга или на полкроны. Прими от меня маленький подарок. Вот и писчебумажный магазин рядом. Погоди. Сначала подумаю.

Легкими и очень медленными касаниями его пальцы осторожно пощупали волосы, зачесанные назад над ушами. Еще раз. Как тонкие-претонкие соломинки. Затем, столь же легко касаясь, он пощупал кожу у себя на правой щеке. Тут тоже пушистые волоски. Не совсем гладкая. Самая гладкая на животе. Вокруг никого. Только тот поворачивает на Фредерик-стрит. Не иначе, настраивать рояль в танцевальных классах Левенстона. Может быть, это я поправляю подтяжки.

Проходя мимо трактира Дорена, он быстро просунул руку между брюками и жилетом и, оттопырив слегка рубашку, пощупал вялые складки на своем животе. Но я же знаю что он беловатый желтый. Надо посмотреть что будет если в темноте.

Он вытащил руку и оправил свою одежду.

Бедняга! Еще совсем мальчик. Это ужасно. Действительно ужасно. Какие у него могут быть сны, у незрячего? Для него жизнь сон. Где же справедливость если ты родился таким? Все эти женщины и дети что сгорели и потонули в Нью-Йорке во время морской прогулки. Гекатомба. Это называется карма такое переселение за твои грехи в прошлой жизни перевоплощение метим псу хвост. Боже мой, Боже, Боже. Жаль конечно — но что-то такое есть почему с ними нельзя по-настоящему сблизиться.

Мистер Блум вышел на Килдер-стрит. Сюда первым делом. В библиотеку.

Соломенная шляпа блеснула на солнце. Рыжие штиблеты. Брюки с манжетами. Так и есть. Так и есть.

Его сердце дрогнуло мягко. Направо. Музей. Богини. Он повернул направо.

А точно? Почти уверен. Не буду смотреть. У меня лицо красное от вина. Что это я? Чересчур помчался. Да, так и есть. Шагом. И не смотреть. Не смотреть. Идти.

Приближаясь к воротам музея размашистым и нетвердым шагом, он поднял глаза. Красивое здание. По проекту сэра Томаса Дина. Он не идет за мной?

Может быть не заметил меня. Солнце ему в глаза.

Его дыхание стало коротким и прерывистым. Быстрей. Прохладные статуи: там спокойствие. Еще минута и я спасен.

Нет, он меня не заметил. После двух. У самых ворот.

Как бьется сердце!

Его зрачки пульсируя неотрывно смотрели на кремовые завитки камня. Сэр Томас Дин был греческая архитектура.

Торопливую руку сунул быстро в карман, вынул оттуда, прочел, не разворачивая, Агендат Нетаим. Куда же я?

Быстро сунул обратно Агендат.

Она сказала после полудня.

Я ищу это. Да, это. Смотри во всех карманах. Носовой. «Фримен». Куда же я? Ах да. В брюках. Картофелина. Кошелек. Куда?

Спеши. Иди спокойно. Еще момент. Как бьется сердце.

Рука его искавшая тот куда же я сунул нашла в брючном кармане кусок мыла лосьон забрать теплая обертка прилипшее. Ага мыло тут я да. Ворота.

9. Сцилла и Харибда

Деликатно их успокаивая, квакер-библиотекарь вполголоса ворковал:

Безмолвный помощник, приотворив осторожно дверь, сделал ему безмолвный знак.

— Сию минуту, — сказал он, уходяще скрипнув, хоть уйти медля. — Прекрасный и неприспособленный мечтатель в болезненном столкновении с жестокой реальностью. Постоянно убеждаешься, насколько истинны суждения Гете. Истинны при более глубоком анализе.

Двускрипно в куранте унес он анализ прочь. Плешивый, с высшим вниманьем, у двери словам помощника подставил большое ухо: слова выслушал: удалился.

— А вы уже отыскали шестерку доблестных медиков, — вопросил желчным старцем Джон Эглинтон, — которые бы переписали «Потерянный рай» под вашу диктовку? Он его называет «Горести Сатаны» .

Усмехайся. Усмехайся усмешкой Крэнли.

Сперва ее облапил

Потом ее огладил

А после взял и вдруг

Катетер ей приладил.

Ведь он был просто доктор

Веселый парень док…

— Я думаю, для «Гамлета» вам понадобится на одного больше. Число семь драгоценно для мистиков. Сияющая седмица , как выражается В.Б.

Блескоглазый с рыжепорослым черепом подле зеленой настольной лампы вглядывался туда где в тени еще темнозеленей брадообрамленное лицо, оллав, святоокий . Рассмеялся тихо: смех казеннокоштного питомца Тринити: безответный.

Многоголосый Сатана, рыдая,

Потоки слез лия, как ангелы их льют.

Ed egli avea del cul fatto trombetta [99] .

Мои безумства у него в заложниках.

Моя телеграмма у Маллигана.

Безумство. Поупорствуем в нем.

— Нашим молодым ирландским бардам, — суровым цензором продолжал Джон Эглинтон, — еще предстоит создать такой образ, который мир поставил бы рядом с Гамлетом англосакса Шекспира, хоть я, как прежде старина Бен , восхищаюсь им, не доходя до идолопоклонства.

А. Э. рассказывал в одном интервью, которое он дал какому-то янки. Н-ну, тыща чертей, вы молодчага, проф!

— Ученые были сначала учениками, — сказал Стивен с высшею вежливостью. — Аристотель был в свое время учеником Платона.

— Смею надеяться, он и остался им, — процедил лениво Джон Эглинтон. — Так и видишь его примерным учеником с похвальной грамотой под мышкой.

Он снова рассмеялся, обращаясь к брадообрамленному ответно улыбнувшемуся лицу.

Лишенное формы духовное. Отец, Слово и Святое Дыхание. Всеотец, небесный человек, Иэсос Кристос, чародей прекрасного. Логос, что в каждый миг страдает за нас. Это поистине есть то. Я огнь над алтарем. Я жертвенный жир.

Данлоп, Джадж, что римлянин был самый благородный, А. Э., Арвал, Несказанное Имя, в высоте небес, К. X., их учитель, личность которого не является тайной для посвященных. Братья великой белой ложи неусыпно следят, не требуется ли их помощь. Христос с сестрою-невестой, влага света, рожденная от девы с обновленной душой, София кающаяся, удалившаяся в план будд . Эзотерическая жизнь не для обыкновенного человека. О. Ч. сначала должен избавиться от своей дурной кармы. Однажды миссис Купер Оукли на мгновение улицезрела астральное нашей выдающейся сестры Е. П. Б.

Фу, как нехорошо! Pfuiteufel! [100] Право, негоже, сударыня, совсем негоже глазеть, когда у дамы выглядывает астральное.

Вошел мистер Супер — младой, высокий, легкий и деликатный. Рука его с изяществом держала блокнот — большой, красивый, чистый и аккуратный.

— Вот этот примерный ученик, — сказал Стивен, — наверняка считает, что размышления Гамлета о будущей жизни его сиятельной души — весь этот ненатуральный, ненужный, недраматичный монолог — такие же плоские, как и у Платона.

Джон Эглинтон сказал, нахмурившись, дыша ярым гневом:

— Я клянусь, что кровь моя закипает в жилах, когда я слышу, как сравнивают Аристотеля с Платоном.

— А кто из них, — спросил Стивен, — изгнал бы меня из своего Государства?

Кинжалы дефиниций — из ножен! Лошадность — это чтойность вселошади. Они поклоняются эонам и волнам влечений. Бог — шум на улице: весьма в духе перипатетиков. Пространство — то, что у тебя хочешь не хочешь перед глазами. Через пространства , меньшие красных шариков человечьей крови, пролезали они следом за ягодицами Блейка в вечность, коей растительный мир сей — лишь тень. Держись за здесь и теперь, сквозь которые будущее погружается в прошлое.

Мистер Супер, полный дружеского расположения, подошел к своему коллеге.

— А Хейнс ушел, — сообщил он.

Спеши скорей, мой скромный труд,

К надменной публике на суд.

Как горький рок, тебя постиг

Английский немощный язык.

— Дым наших торфяников ему одурманил голову, — предположил Джон Эглинтон.

Мы, англичане, сознаем. Кающийся вор. Ушел. А я курил его табачок. Мерцающий зеленый камень. Смарагд, заключенный в оправу морей .

— Люди не знают, как могут быть опасны любовные песни, — оккультически предостерегла Расселова яйцевидная аура. — Движения, вызывающие мировые перевороты, рождаются из грез и видений в душе какого-нибудь крестьянина на склоне холма. Для них земля не почва для обработки, а живая мать. Разреженный воздух академии и арены рождает грошовый роман, кафешантанную песенку . Франция рождает в лице Малларме изысканнейший цветок развращенности, но вожделенная жизнь — такая, какой живут феаки Гомера, открывается только нищим духом.

При этих словах мистер Супер обратил к Стивену свой миролюбивый взор.

— Понимаете, — сказал он, — у Малларме есть чудные стихотворения в прозе, Стивен Маккенна мне их читал в Париже. Одно из них — о «Гамлете» . Он говорит: «Il se promène, lisant au livre de lui-même» [101] , понимаете, читая книгу о самом себе. Он описывает, как дают «Гамлета» во французском городке, понимаете, в провинции. Там выпустили такую афишу.

Его свободная рука изящно чертила в воздухе маленькие значки.

LE DISTRAIT
Pièce de Shakespeare [102]

Он повторил новонасупленному челу Джона Эглинтона:

— Pièce de Shakespeare, понимаете. Это так похоже на французов, совершенно в их духе. Hamlet ou…

Джон Эглинтон рассмеялся.

— Да, это подойдет, пожалуй, — согласился он. — Превосходные люди, нет сомнения, но в некоторых вещах ужасающе близоруки.

Торжественно-тупое нагроможденье убийств.

Крэнли, я его бессловесный ординарец, следящий за битвами издалека.

Врагов заклятых матери и дети,

Которых, кроме нас, никто б не пощадил…

Улыбка сакса или ржанье янки. Сцилла и Харибда.

— Он будет доказывать, что «Гамлет» — это история о призраках, — заметил Джон Эглинтон к сведению мистера Супера. — Он, как жирный парень в «Пиквикском клубе», хочет, чтоб наша плоть застыла от ужаса .

О, слушай, слушай, слушай!

Моя плоть внимает ему: застыв, внимает.

— А что такое призрак? — спросил Стивен с энергией и волненьем. — Некто, ставший неощутимым вследствие смерти или отсутствия или смены нравов. Елизаветинский Лондон столь же далек от Стратфорда, как развращенный Париж от целомудренного Дублина. Кто же тот призрак, из limbo patrum [103] возвращающийся в мир, где его забыли? Кто король Гамлет?

Джон Эглинтон задвигался щуплым туловищем, откинулся назад, оценивая.

— Середина июня, это же время дня, — начал Стивен, быстрым взглядом прося внимания. — На крыше театра у реки поднят флаг. Невдалеке, в Парижском саду, ревет в своей яме медведь Саккерсон. Старые моряки, что плавали еще с Дрэйком, жуют колбаски среди публики на стоячих местах .

Местный колорит. Вали все что знаешь. Вызови эффект присутствия.

— Шекспир вышел из дома гугенотов на Силвер-стрит. Вот он проходит по берегу мимо лебединых садков. Но он не задерживается, чтобы покормить лебедку, подгоняющую к тростникам свой выводок. У лебедя Эйвона иные думы.

Гамлет, я дух родного твоего отца,

и требует себя выслушать. Он обращается к сыну, сыну души своей, юному принцу Гамлету, и к своему сыну по плоти, Гамнету Шекспиру, который умер в Стратфорде, чтобы взявший имя его мог бы жить вечно.

— Но это копанье в частной жизни великого человека, — нетерпеливо вмешался Рассел.

Ага, старик, и ты?

— Интересно лишь для приходского писаря. У нас есть пьесы. И когда перед нами поэзия «Короля Лира» — что нам до того, как жил поэт? Обыденная жизнь — ее наши слуги могли бы прожить за нас, как заметил Вилье де Лиль . Вынюхивать закулисные сплетни: поэт пил, поэт был в долгах. У нас есть «Король Лир» — и он бессмертен.

Лицо мистера Супера — адресат слов — выразило согласие.

Стреми над ними струи вод, тебе подвластных,

Мананаан, Мананаан, Мак-Лир…

А как, любезный, насчет того фунта, что он одолжил тебе, когда ты голодал?

О, еще бы, я так нуждался.

Прими сей золотой.

Брось заливать! Ты его почти весь оставил в постели Джорджины Джонсон, дочки священника. Жагала сраму.

А ты намерен его отдать?

Когда же? Сейчас?

Я никому не должен. Я никому не должен.

Спокойствие. Он с того берега Бойна . С северо-востока. Долг за тобой.

Нет, погоди. Пять месяцев. Молекулы все меняются. Я уже другой я. Не тот, что занимал фунт.

Я, тот, что грешил и молился и постился.

Ребенок, которого Конми спас от порки.

А. Э. Я ваш должник.

— Вы собираетесь бросить вызов трехсотлетней традиции? — язвительно вопросил Джон Эглинтон. — Вот уж ее призрак никогда никого не тревожил. Она скончалась — для литературы, во всяком случае, — прежде своего рождения.

— Она скончалась, — парировал Стивен, — через шестьдесят семь лет после своего рождения. Она видела его входящим в жизнь и покидающим ее. Она была его первой возлюбленной. Она родила ему детей. И она закрыла ему глаза, положив медяки на веки, когда он покоился на смертном одре.

Мать на смертном одре. Свеча. Занавешенное зеркало. Та, что дала мне жизнь, лежит здесь, с медяками на веках, убранная дешевыми цветами. Liliata rutilantium.

Джон Эглинтон глядел на свернувшегося светлячка в своей лампе.

— Принято считать, что Шекспир совершил ошибку, — произнес он, — но потом поскорее ее исправил, насколько мог.

— Вздор! — резко заявил Стивен. — Гений не совершает ошибок. Его блуждания намеренны, они — врата открытия.

Врата открытия распахнулись, чтобы впустить квакера-библиотекаря, скрипоногого, плешивого, ушастого, деловитого.

— Строптивицу, — возразил строптиво Джон Эглинтон, — с большим трудом представляешь вратами открытия. Какое, интересно, открытие Сократ сделал благодаря Ксантиппе?

— Но все-таки Энн Хэтуэй? — прозвучал негромкий примирительный голос мистера Супера. — Кажется, мы забываем о ней, как прежде сам Шекспир.

С задумчивой бороды на язвительный череп переходил его взгляд, дабы напомнить, дабы укорить без недоброты, переместившись затем к тыкве лысорозовой лолларда, подозреваемого безвинно.

А мой черед? Когда?

— В рожь, — уточнил мистер Супер светло и радостно, поднимая новый блокнот свой радостно и светло.

И с белокурым удовольствием для всеобщего сведения напомнил негромко:

Во ржи густой слила уста

Прелестных поселян чета.

Парис: угодник, которому угодили на славу.

Рослая фигура в лохматой домотканине поднялась из тени и извлекла свои кооперативные часы.

— К сожалению, мне пора в «Хомстед».

Куда ж это он? Почва для обработки.

— Как, вы уходите? — вопросили подвижные брови Джона Эглинтона. — А вечером мы увидимся у Мура? Там появится Пайпер .

— Пайпер? — переспросил мистер Супер. — Пайпер уже вернулся?

Питер Пайпер с перепою пересыпал персики каперсами.

— Не уверен, что я смогу. Четверг. У нас собрание . Если только получится уйти вовремя.

Йогобогомуть в меблирашках Доусона. «Разоблаченная Изида». Их священную книгу на пали мы как-то пытались заложить. С понтом под зонтом, на поджатых ногах, восседает царственный ацтекский Логос, орудующий на разных астральных уровнях, их сверхдуша, махамахатма. Братия верных, герметисты, созревшие для посвященья в ученики, водят хороводы вокруг него, ожидают, дабы пролился свет. Луис X. Виктори, Т. Колфилд Ирвин. Девы Лотоса ловят их взгляды с обожаньем, шишковидные железы их так и пылают. Он же царствует, преисполненный своего бога. Будда под банановой сенью. Душ поглотитель и кружитель. Души мужчин, души женщин, душно от душ. С жалобным воплем кружимые, уносимые вихрем, они стенают, кружась.

В глухую квинтэссенциальную ничтожность,

В темницу плоти ввергнута душа.

— Говорят, что нас ожидает литературный сюрприз, — тоном дружеским и серьезным промолвил квакер-библиотекарь. — Разнесся слух, будто бы мистер Рассел подготовил сборник стихов наших молодых поэтов. Мы ждем с большим интересом.

С большим интересом он глянул в сноп ламповых лучей, где три лица высветились блестя.

Смотри и запоминай.

Стивен глянул вниз на безглавую шляпенцию, болтающуюся на ручке тросточки у его колен. Мой шлем и меч. Слегка дотронуться указательными пальцами. Опыт Аристотеля . Одна или две? Необходимость есть то, в силу чего вещам становится невозможно быть по-другому. Значится, одна шляпа она и есть одна шляпа.

Корделия. Cordoglio [105] . Самая одинокая из дочерей Лира .

Глухомань. А теперь покажи свой парижский лоск.

— Покорнейше благодарю, мистер Рассел, — сказал Стивен, вставая. — Если вы будете столь любезны передать то письмо мистеру Норману …

— О, разумеется. Он его поместит, если сочтет важным. Знаете, у нас столько корреспонденции.

— Я понимаю, — отвечал Стивен. — Благодарю вас.

Дай тебе Бог. Свиная газетка. Отменно быколюбива.

— Синг тоже обещал мне статью для «Даны». Но будут ли нас читать? Сдается мне, что будут. Гэльская лига хочет что-нибудь на ирландском. Надеюсь, что вы придете вечером. И прихватите Старки.

Стивен снова уселся.

Отделясь от прощающихся, подошел квакер-библиотекарь. Краснея, его личина произнесла:

— Мистер Дедал, ваши суждения поразительно проясняют все.

С прискрипом переступая туда-сюда, сближался он на цыпочках с небом на высоту каблука и, уходящими заглушаем, спросил тихонько:

— Значит, по вашему мнению, она была неверна поэту?

Встревоженное лицо предо мной. Почему он подошел? Из вежливости или по внутреннему озарению ?

— Где было примирение, — молвил Стивен, — там прежде должен был быть разрыв.

— Это верно. Значит, вы полагаете…

Закрылась дверь за ушедшим.

Покой воцарился вдруг в укромной сводчатой келье, покой и тепло, располагающие к задумчивости.

Тут он раздумывает о несбывшемся: о том, как бы жил Цезарь, если бы поверил прорицателю, — о том, что бы могло быть — о возможностях возможного как такового — о неведомых вещах — о том, какое имя носил Ахилл , когда он жил среди женщин.

Вокруг меня мысли, заключенные в гробах, в саркофагах, набальзамированные словесными благовониями. Бог Тот, покровитель библиотек, увенчанный луной птицебог. И услышал я глас египетского первосвященника. Книг груды глиняных в чертогах расписных.

Они недвижны. А некогда кипели в умах людей. Недвижны: но все еще пожирает их смертный зуд: хныча, нашептывать мне на ухо свои басни, навязывать мне свою волю.

— Бесспорно, — философствовал Джон Эглинтон, — из всех великих людей он самый загадочный. Мы ничего не знаем о нем, знаем лишь, что он жил и страдал. Верней, даже этого не знаем. Другие нам ответят на вопрос . А все остальное покрыто мраком.

— Но ведь «Гамлет» — там столько личного, разве вы не находите? — выступил мистер Супер. — Я хочу сказать, это же почти как дневник, понимаете, дневник его личной жизни. Я хочу сказать, меня вовсе не волнует, кто там, понимаете, преступник или кого убили…

Он положил девственно чистый блокнот на край стола, улыбкою заключив свой выпад. Его личный дневник в подлиннике. Та an bad ar an tir. Taim imo shagart [106] . А ты это посыпь английской солью, малютка Джон .

И глаголет малютка Джон Эглинтон:

— После того, что нам рассказывал Мэйлахи Маллиган, я мог ожидать парадоксов. Но должен предупредить: если вы хотите разрушить мое убеждение, что Шекспир — это Гамлет, перед вами тяжелая задача.

Прошу немного терпения.

Стивен выдержал тяжелый взгляд скептика, ядовито посверкивающий из-под насупленных бровей. Василиск. Е quando vede l’uomo l’attosca [107] . Мессир Брунетто , благодарю тебя за подходящее слово.

Сие покушение на высокий стиль — не без помощи Драммонда из Хоторндена .

— Да-да, — раздался юный голос мистера Супера. — Мне Гамлет кажется совсем юным. Возможно, что горечь в нем — от отца, но уж сцены с Офелией — несомненно, от сына.

Пальцем в небо. Он в моем отце. Я в его сыне.

— Вот родинка, которая исчезнет последней, — отозвался Стивен со смехом.

Джон Эглинтон сделал пренедовольную мину.

— Будь это знаком гения, — сказал он, — гении шли бы по дешевке в базарный день. Поздние пьесы Шекспира, которыми так восхищался Ренан , проникнуты иным духом.

— Духом примирения, — шепнул проникновенно квакер-библиотекарь.

— Не может быть примирения, — сказал Стивен, — если прежде него не было разрыва.

— Если вы хотите узнать, тени каких событий легли на жуткие времена «Короля Лира», «Отелло», «Гамлета», «Троила и Крессиды», — попробуйте разглядеть, когда же и как тени эти рассеиваются. Чем сердце смягчит человек, Истерзанный в бурях мира, Бывалый, как сам Одиссей, Перикл, что был князем Тира ?

Глава под красношапкой остроконечной, заушанная, слезоточивая.

— Младенец, девочка, у него на руках, Марина.

— Тяга софистов к окольным тропам апокрифов — величина постоянная, — сделал открытие Джон Эглинтон. — Столбовые дороги скучны, однако они-то и ведут в город.

Сколько миль до Дублина?

Трижды пять и пять.

Долго ли при свечке нам до него скакать?

— По мнению господина Брандеса, — заметил Стивен, — это первая из пьес заключительного периода.

— В самом деле? А что говорит мистер Сидней Ли, он же Симон Лазарь, как некоторые уверяют?

— Для человека, у которого имеется эта диковина, гениальность, лишь его собственный образ служит мерилом всякого опыта, духовного и практического. Сходство такого рода тронет его. Но образы других мужей, ему родственных по крови, его оттолкнут. Он в них увидит только нелепые потуги природы предвосхитить или скопировать его самого .

Благосклонное чело квакера-библиотекаря осветилось розовою надеждой.

— Я надеюсь, мистер Дедал разовьет и дальше свою теорию на благо просвещения публики. И мы непременно должны упомянуть еще одного комментатора-ирландца — Джорджа Бернарда Шоу. Нельзя здесь не вспомнить и Фрэнка Харриса: у него блестящие статьи о Шекспире в «Сатердей ривью». Любопытно, что и он также настаивает на этом неудачном романе со смуглой леди сонетов . Счастливый соперник — Вильям Херберт, граф Пембрук. Но я убежден, что, если даже поэт и оказался отвергнутым, это более гармонировало — как бы тут выразиться? — с нашими представлениями о том, чего не должно быть.

Довольный, он смолк, вытянув кротко к ним плешивую голову — гагачье яйцо, приз для победителя в споре.

Супружеская речь звучала бы у него суровым библейским слогом. Любишь ли мужа сего, Мириам? Данного тебе от Господа твоего?

Они внимают. И я в ушные полости им лью.

— Его душа еще прежде была смертельно поражена, яд влит в ушную полость заснувшего. Но те, кого убили во сне, не могут знать, каким же способом они умерщвлены, если только Творец не наделит этим знанием их души в будущей жизни. Ни об отравлении, ни о звере с двумя спинами, что был причиной его, не мог бы знать призрак короля Гамлета, не будь он наделен этим знанием от Творца своего. Вот почему его речь (его английский немощный язык) все время уходит куда-то в сторону, куда-то назад. Насильник и жертва, то, чего он хотел бы, но не хотел бы , следуют неотлучно за ним, от полушарий Лукреции цвета слоновой кости с синими жилками к обнаженной груди Имогены , где родинка как пять пурпурных точек. Он возвращается обратно, уставший от всех творений, которые он нагромоздил, чтобы спрятаться от себя самого, старый пес, зализывающий старую рану. Но его утраты — для него прибыль, личность его не оскудевает, и он движется к вечности, не почерпнув ничего из той мудрости, которую сам создал, и тех законов, которые сам открыл. Его забрало поднято . Он призрак, он тень сейчас, ветер в утесах Эльсинора, или что угодно, зов моря, слышный лишь в сердце того, кто сущность его тени, сын, единосущный отцу.

— Аминь! — раздался ответный возглас от дверей.

Нашел ты меня, враг мой!

Охальная физиономия с постной миной соборного настоятеля: Бык Маллиган в пестром шутовском наряде продвигался вперед, навстречу приветственным улыбкам. Моя телеграмма.

— Если не ошибаюсь, ты тут разглагольствуешь о газообразном позвоночном? — осведомился он у Стивена.

Лимонножилетный, он бодро слал всем приветствия, размахивая панамой словно шутовским жезлом.

Они оказывают ему теплый прием. Was Du verlachst, wirst Du noch dienen [110] .

Орава зубоскалов: Фотий, псевдомалахия, Иоганн Мост.

Glo-o — ri — a in ex-cel-sis De — o [111]

Он воздевает руки. Завесы падают. О, цветы! Колокола, колокола, сплошной гул колоколов.

— Да, именно так, — отвечал квакер-библиотекарь. — Очень ценная и поучительная беседа. Я уверен, что у мистера Маллигана тоже имеется своя теория по поводу пьесы и по поводу Шекспира. Надо учитывать все стороны жизни.

Он улыбнулся, обращая свою улыбку поровну во все стороны.

Бык Маллиган с интересом задумался.

— Шекспир? — переспросил он. — Мне кажется, я где-то слыхал это имя.

Быстрая улыбка солнечным лучиком скользнула по его рыхлым чертам.

— Ну да! — радостно произнес он, припомнив. — Это ж тот малый, что валяет под Синга.

Мистер Супер обернулся к нему.

— Вас искал Хейнс, — сказал он. — Вы не видали его? Он собирался потом с вами встретиться в ДХК. А сейчас он направился к Гиллу покупать «Любовные песни Коннахта» Хайда.

— Я шел через музей, — ответил Бык Маллиган. — А он тут был?

— Соотечественникам великого барда, — заметил Джон Эглинтон, — наверняка уже надоели наши замечательные теории. Как я слышал, некая актриса в Дублине вчера играла Гамлета в четыреста восьмой раз. Вайнинг утверждал, будто бы принц был женщиной. Интересно, еще никто не догадался сделать из него ирландца? Мне помнится, судья Бартон занимается разысканиями на эту тему. Он — я имею в виду его высочество, а не его светлость — клянется святым Патриком.

— Но замечательнее всего — этот рассказ Уайльда, — сказал мистер Супер, поднимая свой замечательный блокнот. — «Портрет В. X.» , где он доказывает, что сонеты были написаны неким Вилли Хьюзом, мужем, в чьей власти все цвета.

— Вы хотите сказать, посвящены Вилли Хьюзу? — переспросил квакер-библиотекарь.

Или Хилли Вьюзу? Или самому себе, Вильяму Художнику. В. X.: угадай, кто я?

— Да-да, конечно, посвящены, — признал мистер Супер, охотно внося поправку в свою ученую глоссу. — Понимаете, тут, конечно, сплошные парадоксы, Хьюз и hews, то есть он режет, и hues, цвета, но это для него настолько типично, как он это все увязывает. Тут, понимаете, самая суть Уайльда . Воздушная легкость.

Его улыбчивый взгляд с воздушною легкостью скользнул по их лицам. Белокурый эфеб. Выхолощенная суть Уайльда.

До чего же ты остроумен. Пропустив пару стопочек на дукаты магистра Дизи.

Сколько же я истратил? Пустяк, несколько шиллингов.

На ватагу газетчиков. Юмор трезвый и пьяный .

Остроумие. Ты отдал бы все пять видов ума, не исключая его, за горделивый юности наряд , в котором он, красуясь, выступает. Приметы утоленного желанья.

Их будет еще мно. Возьми ее для меня. В брачную пору. Юпитер, пошли им прохладу в пору случки. Ага, распускай хвост перед ней.

Ева. Нагой пшеничнолонный грех. Змей обвивает ее своими кольцами, целует, его поцелуй — укус.

— Вы думаете, это всего только парадокс? — вопрошал квакер-библиотекарь. — Бывает, что насмешника не принимают всерьез, как раз когда он вполне серьезен.

Они с полной серьезностью обсуждали серьезность насмешника.

Бык Маллиган с застывшим выражением лица вдруг тяжко уставился на Стивена. Потом, мотая головой, подошел вплотную, вытащил из кармана сложенную телеграмму. Проворные губы принялись читать, вновь озаряясь восторженною улыбкой.

— Телеграмма! — воскликнул он. — Дивное вдохновение! Телеграмма! Папская булла!

Он уселся на краешек одного из столов без лампы и громко, весело прочитал:

Он бодро сунул телеграмму вместе с конвертом в карман и зачастил вдруг простонародным говорком:

— И вот торчим мы там, мой сердешный, а ты в ус не дуешь да еще рассылаешь такие эякуляции, что у нас языки отвисли наружу на целый локоть, как у святых отцов с пересохшей глоткой, кому без рюмашки хуже кондрашки.

Бык Маллиган быстро наклонился к нему с предостерегающим жестом.

— Этот бродяга Синг тебя всюду ищет, чтобы убить, — сообщил он. — Ему рассказали, что это ты обоссал его дверь в Гластуле. И вот он рыскает везде в поршнях, хочет тебя убить.

— Меня! — возопил Стивен. — Это был твой вклад в литературу.

Бык Маллиган откинулся назад, донельзя довольный, и смех его вознесся к темному, чутко внимавшему потолку.

— Ей-ей, прикончит! — заливался он.

Грубое лицо , напоминающее старинных чудищ, на меня ополчалось, когда сиживали за месивом из требухи на улице Сент-Андре-дезар. Слова из слов ради слов, palabras [112] Ойсин с Патриком. Как он повстречал фавна в Кламарском лесу, размахивающего бутылкой вина. C’est vendredi saint! [113] Мордует ирландский язык. Блуждая, повстречал он образ свой. А я — свой. Сейчас в лесу шута я встретил .

— Мистер Листер, — позвал помощник, приоткрыв дверь.

— Там пришел один джентльмен, сэр, — сказал помощник, подходя ближе и протягивая визитную карточку. — Он из «Фримена» и хотел бы просмотреть подшивку «Килкенни пипл» за прошлый год.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. А что, этот джентльмен.

Он взял деловитую карточку, глянул, не рассмотрел, отложил, не взглянув, посмотрел снова, спросил, скрипнул, спросил:

— Вот этот джентльмен? «Фрименс джорнэл»? «Килкенни пипл»? Всенепременно. Добрый день, сэр. «Килкенни…». Ну конечно, имеется…

Терпеливый силуэт слушал и ждал.

— Все ведущие провинциальные… «Нозерн виг», «Корк икземинер», «Эннискорти гардиан». За тысяча девятьсот третий. Желаете посмотреть? Ивенс, проводите джентльмена… Пожалуйте за этим служи… Или позвольте, я сам… Сюда… Пожалуйте, сэр…

Услужливый и велеречивый, возглавлял шествие он ко всем провинциальным газетам, и темный пригнувшийся силуэт поспешал за его скорым шагом.

— Это тот пархатый! — воскликнул Бык Маллиган.

Резво вскочив, он подобрал карточку.

— Как там его? Ицка Мойше ? Блум.

И тут же затараторил:

— Иегова, сборщик крайней плоти, больше не существует. Я этого встретил в музее, когда зашел туда поклониться пенорожденной Афродите. Греческие уста, что никогда не изогнулись в молитве. Мы каждый день должны ей воздавать честь. «О, жизни жизнь, твои уста воспламеняют» .

Неожиданно он обернулся к Стивену.

— Мы бы хотели послушать дальше, — решил Джон Эглинтон с одобрения мистера Супера. — Нас заинтересовала миссис Ш. Раньше мы о ней думали (если когда-нибудь приходилось) как об этакой верной Гризельде , о Пенелопе у очага.

Кур-ля-Рен. Encore vingt sous. Nous ferons de petites cochonneries. Minette? Tu veux? [114]

— Сливки высшего света. И мамаша сэра Вильяма Дэвенанта из Оксфорда, у которой для каждого самца чарка винца.

Бык Маллиган, подняв глаза к небу, молитвенно возгласил:

— О, блаженная Маргарита Мария Ксамцускок !

Бык Маллиган с силою хлопнул по столу Джона Эглинтона.

— Так вы на кого думаете? — спросил он с нажимом.

— Допустим, он — брошенный любовник в сонетах. Брошенный один раз, потом другой. Однако придворная вертихвостка его бросила ради лорда, ради его бесценнаямоялюбовь .

Любовь, которая назвать себя не смеет.

— Вы хотите сказать, — вставил Джон бурбон Эглинтон, — что он, как истый англичанин, питал слабость к лордам .

У старых стен мелькают молнией юркие ящерицы. В Шарантоне я наблюдал за ними.

Стивен резко повернулся на стуле.

Он обозрел их молчание.

На это Эглинтон:

Так вы о завещанье.

Юристы, кажется, его уж разъяснили.

Ей, как обычно, дали вдовью часть.

Все по законам. В них он был знаток,

Как говорят нам судьи.

А Сатана в ответ ему,

И потому ни слова нет о ней

В наброске первом, но зато там есть

Подарки и для внучки, и для дочек,

И для сестры, и для друзей старинных

И в Стратфорде, и в Лондоне.

И потому, когда он все ж включил

(Сдается мне, отнюдь не добровольно)

Кой-что и ей, то он ей завещал

Свою, притом не лучшую,

— В те времена у прелестных поселян бывало негусто движимого имущества, — заметил Джон Эглинтон, — как, впрочем, и ныне, если верить нашим пьесам из сельской жизни.

— Он был богатым землевладельцем, — возразил Стивен. — Он имел собственный герб, земельные угодья в Стратфорде, дом в Ирландском подворье. Он был пайщиком в финансовых предприятиях, занимался податными делами, мог повлиять на проведение закона в парламенте. И почему он не оставил ей лучшую свою кровать, если он ей желал мирно прохрапеть остаток своих ночей?

— Были, наверное, две кровати, одна получше, а другая — так, второй сорт, — подал тонкую догадку мистер Второсорт Супер.

— У древних упоминаются знаменитые постели. Сейчас попробую вспомнить, — наморщил лоб Второсорт Эглинтон, улыбаясь постельно.

— А вы тоже считаете, что он умер так? — спросил мистер Супер слегка озабоченно. — Я имею в виду…

— А что? — вопросил Суперэглинтон.

— Бесподобно! — вздохнул с восхищением Бык Маллиган. — Я у него спросил, что он думает насчет обвинения в педерастии, взводимого на поэта. А он воздел кверху руки и отвечает: Мы можем единственно лишь сказать, что в те времена жизнь била ключом . Бесподобно!

— Чувство прекрасного совлекает нас с путей праведных, — сказал грустнопрекрасный Супер угловатому Углинтону.

А непреклонный Джон отвечал сурово:

Тако глаголеши? Неужели они будут оспаривать у нас, у меня пальму первенства в красоте?

Что ж, у тебя совсем недурно выходит. Вот только еще подпусти чего-нибудь теологофилологологического. Mingo, minxi, mictum, mingere [117] .

— Докажите, что он был еврей, — решился предложить Джон Эглинтон. — Вот ваш декан утверждает, будто он был католик.

— В Германии, — отвечал Стивен, — из него сделали образцового французского лакировщика итальянских скандальных басен.

Amplius. In societate humana hoc est maxime necessarium ut sit amicitia inter multos [119] .

— Святой Фома, — начал Стивен…

— Ora pro nobis [120] , — пробурчал Монах Маллиган, опускаясь в кресло. И запричитал с жалобным подвываньем.

— Pogue mahone! Acushla machree! [121] Теперь не иначе, пропали мы! Как пить дать пропали!

Все внесли по улыбке.

— Или ослицы его, — возгласил антифонно Бык Маллиган.

— С нашим любезным Биллом сурово обошлись, — любезно заметил мистер Супер, сама любезность.

— С какой волей? [122] — мягко вмешался Бык Маллиган. — Мы рискуем запутаться.

— Воля к жизни, — пустился в философию Джон Эглинтон, — была волею к смерти для бедной Энн, вдовы Вилла.

— Requiescat! [123] — помолился Стивен.

Воли к действию уж нет

И в помине много лет…

А твой? Он знает твоего старикана. Вдовец.

Спеша из веселого Парижа в нищенскую лачугу к ее смертному ложу, на пристани я коснулся его руки. Голос, звучавший неожиданной теплотой. Ее лечит доктор Боб Кенни. Взгляд, что желает мне добра. Не зная меня, однако.

Куда это тебя понесло, черт побери?

Знаю. Заткнись. Ступай к черту. На то у меня причины.

Amplius. Adhuc. Iterum. Postea [127] .

Или ты обречен этим заниматься?

— Телесный стыд разделяет их настолько прочной преградой, что мировые анналы преступности, испещренные всеми иными видами распутств и кровосмесительств, почти не сообщают о ее нарушениях. Сыновья с матерями, отцы с дочерьми, лесбиянки-сестры, любовь, которая назвать себя не смеет, племянники с бабушками, узники с замочными скважинами, королевы с быками-рекордистами . Сын, пока не родился, портит фигуру; рождаясь, приносит муки, потом разделение привязанности, прибавку хлопот. И он мужчина: его восход — это закат отца, его молодость — отцу на зависть, его друг — враг отца.

Я додумался до этого на рю Мсье-ле-Пренс .

— Что в природе их связывает? Миг слепой похоти.

А я отец? А если бы был? Сморщенная неуверенная рука.

Глаза Эглинтоньи, вмиг оживившись, искорку удовольствия метнули украдкой. Весел и радостен пуританина взгляд, хоть игл полн тон.

Польстить. Изредка. Но польстить.

— Сам себе отец, — пробормотал сам себе Сынмаллиган. — Постойте-постойте. Я забеременел. У меня нерожденное дитя в мозгу. Афина-Паллада! Пьеса! Пьеса, вот предмет! Дайте мне разрешиться.

Он стиснул свой чреволоб акушерским жестом.

— Интрига усложняется, — заметил Джон Эглинтон.

Библиоквакер-прыгун вернулся, припрыгивая на цыпочках, личина его подрагивает, суетливо подпрыгивает, поквакивает.

Дверь затворилась. Келья. Огни.

Они внимают. Трое. Они.

Начнемте ж, судари.

Стивен. У него было три брата, Гилберт, Эдмунд, Ричард. Гилберт рассказывал в старости неким благородным господам, как однова случись Господин Кассир пожаловали ему вот не соврать дармовой билет и как видал он там в этом самом Лонноне свово брательника что сочиняет пиесы господина Виля в камеди со знатною потасовкой а у того здоровый детина сидел на закорках. Колбаса, что продавали в партере, преисполнила Гилбертову душу восторгом. Он сгинул бесследно — но некий Эдмунд и некий Ричард присутствуют в сочинениях любящего Вильяма.

Магиглинджон. Имена! Что значит имя?

Супер. Ричард, понимаете, это же мое имя. Я надеюсь, у вас найдется доброе словечко для Ричарда, понимаете, уж ради меня.

Бык Маллиган (piano, diminuendo)

Тут промолвил медик Дик

Своему коллеге Дэви…

Супер. Я надеюсь, что на орехи попадет Эдмунду. Я не хочу, чтобы Ричард, мой тезка…

Квакерлистер (a tempo). Но тот, кто незапятнанное имя мое крадет…

Они оба довольны. Я тоже.

Только не говори им, что ему было девять лет, когда она исчезла.

И из ее объятий.

Читай в небесах. Аутонтимеруменос . Бус Стефануменос [130] . Где же твое созвездие? Стиви-Стиви, съел все сливы. S. D.: sua donna. Già: di lui. Gelindo risolve di non amare S. D. [131] .

— Но что же это было, мистер Дедал? — спросил квакер-библиотекарь. — Какое-нибудь небесное явление?

— Ночью — звезда, — отвечал Стивен. — Днем же — облачный столп .

О чем еще сказать?

Стивен окинул взглядом свою шляпу, трость, башмаки.

Стефанос [132] , мой венец. Мой меч. А эти башмаки его только уродуют ноги. Надо купить пару. Носки дырявые. И носовой платок надо.

— Вы неплохо обыгрываете его имя, — признал Джон Эглинтон. — А ваше собственное довольно странно. Как мне кажется, оно объясняет ваш эксцентрический склад ума.

Я, Маги и Маллиган.

Мистер Супер в тихом воодушевлении поднял блокнот:

— Это очень интересно, потому что мотив брата, понимаете, встречается и в древнеирландских мифах. Как раз то, о чем вы говорите. Трое братьев Шекспиров. И то же самое у Гриммов, понимаете, в сказках. Там всегда третий брат — настоящий супергерой, он женится на спящей принцессе, и все такое.

Супер из супербратьев. Хороший, получше, супер.

Библиоквакер припрыгал и стал подле.

— Мне бы хотелось полюбопытствовать, — начал он, — о ком это вы из братьев… Как я понял, вы намекаете, что были предосудительные отношения с одним из братьев… Или, может быть, это я забегаю вперед?

Он поймал себя с поличным — поглядел на всех — смолк.

Помощник позвал с порога:

— Мистер Листер! Отец Дайнин просит…

— Ах, отец Дайнин! Сейчас-сейчас!

Быстрым шагом час-час с бодрым скрипом час-час он час-час удалился.

Джон Эглинтон стал в позицию.

— Ну что ж, — произнес он. — Посмотрим, что у вас найдется сказать про Ричарда и Эдмунда. Вероятно, вы их приберегли напоследок?

Я устал от собственного голоса, голоса Исава. Полцарства за глоток .

— Вы скажете, что это просто имена из тех хроник, откуда он брал себе материал для пьес. А почему тогда он выбрал эти, а не другие? Ричард, горбатый злодей, бастард, приударяет за овдовевшей Энн (что значит имя?), улещает и обольщает ее, злодей — веселую вдову. Ричард-завоеватель, третий брат, царствует после Вильяма-побежденного. И все остальные четыре акта драмы не то что зависят, а прямо-таки висят на этом первом. Ричард — единственный из всех королей, кого Шекспир не ограждает почтенья долгом, суетным как мир . Почему побочный сюжет в «Короле Лире», где действует Эдмунд, утащен из Аркадии Сидни и пристегнут к кельтской легенде доисторической древности?

— Уж так делал Вилл, — вступился Джон Эглинтон. — Это не значит, что мы сегодня должны склеивать скандинавскую сагу с обрывком романа Мередита. Que voulez-vous? — как сказал бы Мур. У него и Богемия находится на берегу моря, а Улисс цитирует Аристотеля.

Он рассмеялся, чтобы ум его сбросил оковы его ума.

— Истина посредине, — подытожил судия Эглинтон. — Он призрак, и он принц. Он — все во всем .

— Именно так, — подтвердил Стивен. — Мальчишка из первого акта — это зрелый муж из акта пятого. Все во всем. В «Цимбелине», в «Отелло» он сводник и рогоносец. Он действует и отвечает на действия. Влюбленный в идеал или в извращенье, он, как Хозе, убивает настоящую Кармен. Его неумолимый рассудок — это Яго, одержимый рогобоязнью и жаждущий, чтобы мавр в нем страдал, не зная покоя.

— Р-рога! Р-рога! — Рык Маллиган прорычал похабно. — Опасный звук! Приводит он мужей в испуг!

Темный купол уловил и откликнулся.

— Да, Яго! Что за характер! — воскликнул неиспугавшийся Джон Эглинтон. — Когда все уже сказано, остается лишь согласиться с Дюма-сыном. (Или с Дюма-отцом?) После Господа Бога больше всех создал Шекспир .

— Эврика! — возопил Бык Маллиган. — Эврика!

Вдруг счастливо просияв, он вскочил и единым махом очутился у стола Эглинтона.

— Вы позволите? — спросил он. — Господь возговорил к Малахии.

Он принялся что-то кропать на библиотечном бланке.

Будешь уходить — захвати бланков со стойки.

— Кто уже в браке, — возвестил мистер Супер, сладостный герольд, — пусть так и живут, все, кроме одного. Остальные пускай по-прежнему воздерживаются.

В браке отнюдь не состоя, он засмеялся, глядя на Эглинтона Иоанна, искусств бакалавра [134] , холостяка.

Не имея ни жены, ни интрижки, повсюду опасаясь сетей, оба еженощно смакуют «Укрощение строптивой» с вариантами и комментариями.

— Вы устроили надувательство, — без околичностей заявил Джон Эглинтон Стивену. — Вы нас заставили проделать весь этот путь, чтобы в конце показать банальнейший треугольник. Вы сами-то верите в собственную теорию?

— Нет, — отвечал Стивен незамедлительно.

— А вы не запишете все это? — спросил мистер Супер. — Вам нужно из этого сделать диалог, понимаете, как те платонические диалоги , что сочинял Уайльд.

Джон Эглинтон улыбнулся сугубо.

Фредрайн. Две звонких монеты он мне ссудил. Чтоб ты снялся с мели. Экономика.

— За одну гинею, — сказал Стивен, — вы можете опубликовать эту беседу.

Бык Маллиган перестал, посмеиваясь, кропать и, посмеиваясь, поднялся. Чинным голосом, с медоточивым коварством он известил:

— Нанеся визит барду Клинку в его летней резиденции на верхней Мекленбург-стрит , я обнаружил его погруженным в изучение «Summa contra Gentiles» [136] , в обществе двух гонорейных леди, Нелли-Свеженькой и Розали, шлюхи с угольной пристани.

Он оборвал себя.

— Пошли, Клинк. Пошли, скиталец Энгус с птицами.

Пошли, Клинк. Ты уже все доел после нас. О, я, разумеется, позабочусь о требухе и объедках для тебя.

Жизнь — множество дней. Этот кончится.

— Мы вас увидим вечером, — сказал Джон Эглинтон. — Notre ami [137] Myp надеется, что Мэйлахи Маллиган будет там.

Бык Маллиган раскланялся панамой и бланком.

— Мсье Мур, — сказал он, — просвещающий ирландскую молодежь по французской части. Я там буду. Пошли, Клинк, бардам надлежит выпить. Ты можешь ступать прямо?

Накачиваться до одиннадцати. Вечернее развлечение ирландцев .

Стивен двигался за паяцем…

Однажды был у нас разговор в национальной библиотеке. Шекс. Потом. Идет спина пая: за ней шагаю я. Наступаю ему на пятки.

Стивен, попрощавшись, как в воду опущенный, двигался за паяцем, шутом, ладнопричесанным, свежевыбритым, из сводчатой кельи на свет дневной, грохочущий и бездумный.

Что ж я постиг? О них? О себе?

Теперь гуляй как Хейнс.

Зал для постоянных читателей. В книге посетителей Кэшел Бойл О’Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл кудрявым росчерком завершает свои полисиллабусы. Вопрос: был ли Гамлет безумцем? Лысина квакера с аббатиком в беседе елейнокнижной:

— О, конечно, извольте, сэр… Я буду просто счастлив…

С гримасой игривой Бык Маллиган базарил бездельно с самим собой, себе ж благосклонно кивая:

Неужели… Шляпка с голубой лентой. Написано не спеша… Что? Посмотрела.

Закругление балюстрады: тихоструйный Минций.

Джон Эглинтон, душка Джон,

Почему без женки он?

Потом вдруг разразился тирадой:

Он смачно сплюнул.

Задним умом. Беги, возвращайся.

Суровый затворник все еще там (имеет свой кусок пирога) и сладостный юнец, миньончик , федоновы шелковистые кудри приятно гладить.

Э-э… Я тут вот… хотел… забыл сказать… э-э…

— Лонгворт и Маккерди Аткинсон там тоже были…

Пак Маллиган, легко приплясывая, стрекотал:

Заслышу ль ругань в переулке

Иль встречу шлюху на прогулке,

Как сразу мысль на этом фоне

Об Ф. Маккерди Аткинсоне,

Что с деревянною ногой,

С ним тут же рядышком другой,

Чья вкус винца не знает глотка, —

Маги, лишенный подбородка.

У них жениться духу нет,

И онанизм — весь их секрет.

Фиглярствуй дальше. Познай сам себя. Остановился ниже меня, насмешливо мерит взглядом. Я останавливаюсь.

— Шут ты кладбищенский, — посетовал Бык Маллиган. — Синг уже перестал ходить в черном, чтоб быть как люди. Черны только вороны, попы и английский уголь.

Прерывистый смешок слетел с его уст.

Он продолжал спускаться, выделывая свои ужимки и плавно балансируя руками:

— Прекраснейшая из книг, что появились у нас в стране на моем веку . Невольно вспоминаешь Гомера.

Он остановился у подножия лестницы.

— У меня зародилась пьеса! Бесовское измышление! — объявил он торжественно.

Зал с мавританскими колоннами, скрещивающиеся тени. Окончен мавританский танец девятерых в шляпах индексов.

Мелодичным голосом, с гибкими интонациями, Бык Маллиган принялся зачитывать свою скрижаль:

Каждый сам себе жена,
Медовый месяц в руке
(национальное аморалите в трех оргазмах)
Мудака Маллигана

Он обратил к Стивену ликующее мурло:

— Я опасаюсь, что маскировка слишком прозрачна. Но слушай же.

Он продолжал читать, marcato:

— Действующие лица:

ТОБИ ДРОЧИНЬСКИЙ (задроченный полячок)

МАНДАВОШ (лесной разбойник)

МЕДИК ДИК и МЕДИК ДЭВИ (двое за одного)

МАТУШКА ГРОГАН (водородица)

НЕЛЛИ-СВЕЖЕНЬКАЯ

и

РОЗАЛИ (шлюха с угольной пристани).

Он шел впереди Стивена, похохатывая, болтая головой туда и сюда, — и весело обращался к теням, душам людей:

— Невиннейший из сыновей Эрина, — откликнулся Стивен, — ради которого когда-либо юбки поднимались.

Почти у самого выхода, ощутив чье-то присутствие сзади, он посторонился.

Расстаться. Подходящий момент. Ну а куда? Если сегодня Сократ выйдет из дому, если нынче Иуда пустится в путь. Какая разница? Предрешенное пространство ожидает меня в предрешенное время — неотменимо.

Моя воля — и его воля, лицом к лицу. Между ними бездна.

Человек прошел между ними, вежливо кланяясь.

— Еще раз здравствуйте, — отвечал Бык Маллиган.

— Странствующий жид, — прошептал Бык Маллиган в комическом ужасе. — Ты не заметил его глаза? Он на тебя смотрел с вожделением. Страшусь тебя, о старый мореход . Клинк, ты на краю гибели. Обзаводись поясом целомудрия.

День. Тачка солнца над дугой моста.

Темная спина двигалась впереди. Шаги леопарда, спустился, проходит воротами, под остриями решетки.

Продолжай оскорблять меня. Говори.

Прекрати сражаться. Мир цимбелиновых друидов, мистериальный: просторная земля — алтарь.

Хвала богам! Пусть дым от алтарей

10. Блуждающие скалы

Одноногий матрос, продвигаясь вперед ленивыми бросками своих костылей, прорычал какие-то звуки. Возле монастыря сестер милосердия он оборвал броски и протянул фуражку за подаянием к высокопреподобному Джону Конми, О. И. Отец Конми благословил его под щедрыми лучами солнца, памятуя, что в кошельке у него только серебряная крона.

Отец Конми свернул к Маунтджой-сквер. Мысли его ненадолго задержались на солдатах и матросах, которые лишились конечностей под пушечными ядрами и доживают остаток дней в нищенских приютах, а также на словах кардинала Уолси : Если бы я служил Богу своему, как я служил своему королю, Он бы не покинул меня в дни старости. Он шел под деревьями, в тени играющей зайчиками листвы, навстречу же ему приближалась супруга мистера Дэвида Шихи, Ч. П.

— Благодарю вас, просто прекрасно. А вы, святой отец?

Отец Конми себя чувствовал поистине превосходно. Он собирался в Бакстон на воды. А как ее сыновья, у них все хорошо в Бельведере? Правда? Отец Конми был поистине очень рад это слышать. А как сам мистер Шихи? Еще в Лондоне. Ну да, конечно, парламент ведь еще заседает. Какая прекрасная погода, право, на редкость. Да, это весьма возможно, что отец Бернард Вохен возобновит свои проповеди. О да: огромный успех. Поистине необыкновенный человек.

Отец Конми был очень рад повидать супругу мистера Дэвида Шихи, Ч. П., и рад, что она так хорошо выглядит. Он попросил передать его наилучшие пожелания мистеру Дэвиду Шихи, Ч. П. Да, он непременно их навестит.

— Всего доброго, миссис Шихи.

Отец Конми приподнял свою шелковую шляпу в прощальном приветствии стеклярусу ее мантильи, чернильно поблескивающему на солнце. И вновь улыбнулся уходя. Он знал, что его зубы почищены пастой с пальмовым маслом.

Отец Конми шел и на ходу улыбался, вспоминая чудаковатые глаза отца Бернарда Вохена и его сочные лондонские словечки.

— Пилат! Да что ж ты не разогнал весь этот сброд в шею?

Но в рвении ему не откажешь. Никоим образом. И несомненно, приносил много пользы, на свой манер. Этого тоже не отнять. Он говорил, что любит Ирландию и любит ирландцев. Кстати, ведь из хорошей семьи, кто бы подумал? Кажется, из Уэльса.

Отец Конми остановил трех малышей-школьников на углу Маунтджой-сквер. Да: они были из Бельведера. Из приготовительного, ага. И хорошо себя ведут в школе? О-о. Ну, тогда очень хорошо. А как тебя зовут? Джек Сохен. А тебя? Джер. Галлахер . А этого молодого человека? Его звали Бранни Лайнем. Ну, как приятно носить такое красивое имя.

Отец Конми, достав письмо из внутреннего кармана, вручил его юному Бранни Лайнему и указал на красный столбик-ящик на углу Фицгиббон-стрит.

— Смотри, только сам не проскочи в ящик, малыш, — пошутил он.

Мальчуганы, шестиглазея на отца Конми, засмеялись:

— Ну-с, покажи, как ты умеешь опускать письма, — сказал отец Конми.

Юный Бранни Лайнем перебежал через дорогу и сунул письмо отца Конми к отцу провинциалу в щель ярко-красного почтового ящика. Отец Конми улыбнулся, кивнул, опять улыбнулся и зашагал по восточной стороне Маунтджой-сквер.

Мистер Дэнис Дж. Маджинни, учитель танцев и пр., в цилиндре, в серо-голубом сюртуке с шелковыми лацканами, в белом галстуке, в узких сиреневых брюках, канареечных перчатках и лаковых остроносых штиблетах, выступая с внушительною осанкою, наипочтительнейше свернул на обочину, обгоняя леди Максвелл на углу Дигнамс-корт.

А это не миссис Макгиннесс?

Миссис Макгиннесс, статная, седовласая, поклонилась отцу Конми с соседнего тротуара, по которому она величаво проплывала. Отец Конми улыбнулся и отдал поклон. Как она поживает?

Какая великолепная манера. Есть нечто в ней, прямо как у Марии Стюарт. И только подумать — процентщица. Ну и ну! С такой… как бы это сказать. с такой царственной миной.

Отец Конми следовал по Грейт-Чарльз-стрит, поглядывая налево на закрытую протестантскую церковь. Преподобный Т. Р. Грин, бакалавр искусств, будет (D.V. [140] ) читать проповедь. Он у них называется бенефициарием. По-латыни благодетель. Решил их облагодетельствовать проповедью. Но будем, однако, снисходительны. Непреодолимое неведение . Действуют по мере света, им данной.

Отец Конми повернул за угол и зашагал по Северной окружной. Удивительно, что нет трамвайной линии на такой важной магистрали. Бесспорно, тут должна быть.

С Ричмонд-стрит высыпали гурьбой школьники с ранцами за спиной и все как один приподняли измятые фуражки.

Отец Конми несколько раз благосклонно покивал им. Из школы Христианских братьев.

С правой стороны до отца Конми донесся запах ладана. Церковь Святого Иосифа, Портленд-роу. Для престарелых и добродетельных особ женского пола. Отец Конми обнажил голову пред совершающимся Святым Таинством. Да, добродетельны — но иногда просто невыносимы.

Отец Конми вышел на Северную Стрэнд-роуд, где его приветствовал мистер Вильям Галлахер, стоявший в дверях своей лавки. Отец Конми приветствовал мистера Вильяма Галлахера и ощутил запахи, исходившие от пластов бекона и объемистых кубов масла. Он миновал табачную торговлю Грогана, опершись на которую газетные щиты сообщали об ужасной катастрофе в Нью-Йорке. В Америке то и дело подобные происшествия. Какое несчастье для людей вот так умереть, без приуготовления. Хотя еще остается акт совершенного сокрушения .

Отец Конми прошел мимо трактира Дэниэла Бергина, возле окон которого прислонились к стене двое праздных мужчин. Они поклонились ему и получили ответный поклон.

Отец Конми миновал похоронное заведение Г. Дж. О’Нила, где Корни Келлехер, жуя сухую травинку, подбивал сумму в своем гроссбухе. Констебль, делавший обход, приветствовал отца Конми, и отец Конми приветствовал констебля. В витрине Юкстеттера, торговца свининой, отец Конми окинул взглядом свиные колбасы, белые, черные и красные, свернутые аккуратными кольцами.

Под деревьями Чарлвилл-мэлл отец Конми увидел причаленную торфяную баржу, свесившую голову лошадь в лямках и лодочника в грязной соломенной шляпе, который сидел на барже, покуривая и глядя на ветку тополя над головой. Картина была идиллической — и отец Конми задумался о мудром провидении Творца, создавшего торф в болотах, дабы люди могли его извлекать оттуда и привозить в город и делать из него топливо, согревающее домы бедняков.

На мосту Ньюкомен высокопреподобный Джон Конми, О. И., из церкви Святого Франциска Ксаверия, что на Верхней Гардинер-стрит, сел в трамвай, идущий от центра.

С трамвая, идущего к центру, на мост Ньюкомен сошел преподобный Николас Дадли, викарий церкви Святой Агаты, что на Северной Вильям-стрит.

На мосту Ньюкомен отец Конми сел в трамвай, идущий от центра, поскольку он не любил ходить пешком по грязной дороге мимо Мад-айленд. Отец Конми уселся в углу вагона, аккуратно засунув синий билетик в глазок одной из своих толстых лайковых перчаток, а четыре шиллинга, шестипенсовик и пять монеток по пенни скользнули в его кошелек с ладони, обтянутой другою толстою лайковою перчаткою. Проезжая мимо церкви, увитой плющом, он размышлял о том, что контролер непременно является тогда, когда по беспечности выбросишь свой билет. Торжественный вид пассажиров казался отцу Конми излишним для такой краткой и дешевой поездки. Отец Конми любил непринужденную обстановку.

День был безмятежным. Джентльмен в очках, сидевший напротив отца Конми, перестал что-то объяснять и опустил взгляд. Жена его, подумал отец Конми. Едва заметный зевок чуть-чуть приоткрыл рот жены джентльмена в очках. Она подняла маленький кулачок в перчатке, зевнула опять столь же деликатно, похлопывая себя по губам своим маленьким кулачком, и улыбнулась чуть-чуть, мягко-мягко.

Запах ее духов привлек внимание отца Конми. Его внимание также привлекло, что неуклюжий мужчина по другую сторону от нее сидит на самом краешке своего сиденья.

Отец Конми, стоя на амвоне, не без труда вложил гостию в рот неуклюжего старика с трясущейся головой.

Трамвай остановился на мосту Эннсли и уже трогался снова, когда какая-то старушка неожиданно поднялась к выходу. Кондуктор дернул за веревку звонка, чтобы остановить трамвай для нее. Она вышла с корзинкой и с рыночной плетенкой. Отец Конми видел, как кондуктор помогал ей сойти с этою корзинкою и плетенкой, — и, зная, что она чуть не проехала дальше, чем полагалось за пенни, отец Конми подумал, что она была одной из тех добрых душ, которым всегда надо повторять по два раза, благословляю тебя , дитя мое, что грехи им отпущены, молись за меня. Но ведь у них столько тревог в жизни, столько забот, бедные создания.

С афишных щитов мистер Юджин Стрэттон ухмылялся отцу Конми толстыми негритянскими губами.

Отец Конми подумал о душах всех чернокожих, темнокожих и желтокожих людей, о своей проповеди на тему о святом Петре Клавере, О. И. и африканской миссии, о распространении истинной веры и о миллионах черных, коричневых и желтых душ, что не успели принять крещенья водой, когда их смертный час подкрался яко тать в нощи. Как полагал отец Конми, в той книге бельгийского иезуита , «Le Nombre des Élus» [141] , отстаивалась разумная точка зрения. Ведь все миллионы человеческих душ, что не были (D. V.) обращены в истинную веру, были тем не менее души, которые сотворил Господь по Своему образу и подобию. Все это были Божьи души, сотворенные Богом. И отцу Конми казалось жаль, что все они должны быть потеряны, как пустые отходы, если так можно выразиться.

На остановке Хоут-роуд отец Конми высадился и, в ответ на прощальный поклон кондуктора, также поклонился ему.

Отец Конми, продолжая путь, подумал о своей небольшой книжке «Баронская старина» и о той книге, которую можно было бы написать о домах иезуитов и о Мэри Рочфорт, дочери лорда Моулсворта, первой графине Бельведер.

Печальная женщина, немолодая уже, одиноко бродила по берегам озера Эннел, Мэри, первая графиня Бельведер , печально бродившая вечерами, и всплеск выдры, нырнувшей в воду, не вызывал у нее ни удивления, ни испуга. Кто мог знать правду? Не лорд Бельведер, снедаемый ревностью, и не ее исповедник, если только она не совершала прелюбодеяния до конца, до ejaculatio seminis inter vas naturale mulieris [142] , с братом своего мужа? Она бы исповедалась лишь наполовину, если бы согрешила не до конца, женщины поступают так. И знали бы только Бог, и она, и он, брат ее мужа.

Отец Конми думал о неумолимом плотском влечении, без которого не может, однако, продлиться род людской на земле, и о путях Божиих, которые не суть пути наши.

Дон Джон Конми, продолжая идти, перенесся во времена оны. Он был там почитаем и добр. Он хранил в своей памяти исповедальные тайны и улыбался улыбающимся благородным лицам в гостиных с навощенным паркетом, с пышными гроздьями плодов по плафонам. И руки жениха и невесты, благородного и благородной, соединял ладонями дон Джон Конми.

Стоял чудный день.

Сквозь калитку на поле отцу Конми показались гряды капусты, кочаны кланялись ему, широко разводя нижние листья. Небо показало ему стадо небольших белых облачков, медленно плывущих по ветру. Moutonner [143] , говорят французы. Меткое слово и такое уютное.

Отец Конми, читая молитвенное правило, следил за барашками облаков над Рэткоффи. Поля Клонгоуза покалывали своей стерней его лодыжки в тонких носках. По вечерам он гулял там, творя молитвы, и слушал возгласы мальчиков, занятых своими играми, юные возгласы в тихом вечернем воздухе. Он был у них ректором — и правил над ними с кротостью.

Отец Конми снял перчатки и вынул свой молитвенник с красными уголками. Закладка слоновой кости указывала страницу.

Отец Конми прочитал мысленно Отче наш и Аве Мария и перекрестился. Deus in adiutorium [144] .

Он шел в спокойствии, неслышно читая службу девятого часа, шагал и шагал, читая, пока не дошел до Реш в Beati immaculati: Principium verborum tuorum veritas: in eternum omnia iudicia iustitiae tuae [145] .

Раскрасневшийся юноша выбрался на тропу через просвет в живой изгороди, за ним девушка с поникшими полевыми ромашками в руке. Юноша поспешно приподнял свою шляпу; девушка поспешно поклонилась и старательно принялась снимать с юбки приставший к ней стебелек.

Отец Конми степенно благословил обоих и перевернул тоненькую страничку молитвенника. Шин: Principes persecuti sunt me gratis: et a verbis tuis formidavit cor meum [146] .

Корни Келлехер захлопнул толстый гроссбух и глянул лениво на сосновую крышку гроба, стоявшую на часах в углу. Он выпрямился, подошел к ней и, повертев вокруг оси, осмотрел ее поверхность и медные украшения. Жуя сухую травинку, он положил крышку на пол и отошел к выходу. Там он надвинул шляпу так, чтобы тень падала на глаза, и прислонился к косяку двери, бесцельно глядя на улицу.

Отец Джон Конми на мосту Ньюкомен сел в трамвай в сторону Доллимаунта.

Корни Келлехер, сомкнув свои огромные башмаки, в надвинутой на лоб шляпе, глазел по сторонам, жуя сухую травинку.

Констебль 57 С, патрульный на обходе, остановился рядом с ним скоротать минутку.

— Отличный день, мистер Келлехер.

— Угу, — пробурчал Корни Келлехер.

— Только вот душно, — сказал констебль.

Корни Келлехер пустил дугою сквозь зубы беззвучную струю травяного сока, а щедрая белая ручка бросила монетку из окна на Экклс-стрит.

— Ну, что хорошенького? — спросил он.

— Я видел означенного субъекта вчера вечером, — сказал, понизив голос, констебль.

Одноногий матрос проковылял за угол аптеки Макконнелла, обогнул тележку мороженщика от Рабайотти и запрыгал на костылях по Экклс-стрит. Приближаясь к Ларри О’Рурку, стоявшему у себя в дверях без пиджака, он вызывающе рявкнул:

Резкими раскачивающимися рывками он продвинулся вперед, мимо Кейти и Буди Дедал, остановился и рявкнул:

— Дом и красу.

Бледному, изглоданному заботой лицу Дж. Дж. О’Моллоя было сказано, что мистер Лэмберт на складе, с посетителем.

Грузная дама остановилась, вынула медяк из своего кошелька и бросила в протянутую к ней фуражку. Матрос пробурчал благодарность, угрюмо глянул на безучастные окна и, опустив низко голову, сделал еще четыре раскачивающихся рывка вперед.

Потом остановился и в сердцах рявкнул:

Двое босоногих мальчишек, сосущих длинные палочки лакрицы, остановились возле него, разинув на искалеченный обрубок свои желтослюнявые рты.

Он мощными рывками продвинулся еще вперед, остановился, поднял к окну голову и прорычал низким басом:

— Дом и красу.

Веселое щебетанье и посвистыванье за окном еще продолжалось один-два такта и смолкло. Занавеску на окне отодвинули в сторону. Табличка «Сдаются квартиры без мебели» соскользнула с рамы и упала. Мелькнула щедрая рука, оголенная и полная, выглядывающая, как видно было, из белой комбинации и тесных бретелек нижней юбки. Женская ручка бросила монету сквозь прутья решетки. Она упала на тротуар.

Один из мальчишек подбежал, поднял ее и опустил в фуражку певца со словами:

Кейти и Буди Дедал ввалились в двери наполненной паром кухни.

— Ты отнесла книжки? — спросила Буди.

Мэгги у плиты дважды потыкала палкой, уминая сероватую массу в булькающих мыльных пузырях, и отерла лоб.

— За них не дают ничего, — сказала она.

Отец Конми шагал по полям в Клонгоузе, стерня покалывала его лодыжки в тонких носках.

— А ты где пробовала? — спросила Буди.

Буди топнула ногой и швырнула на стол свой ранец.

— Чтоб этой толстомордой ни дна ни покрышки! — выкрикнула она.

Кейти подошла к плите и поглядела, прищурившись.

— А в чугуне что? — спросила она.

— Рубашки, — сказала Мэгги.

Буди сердито крикнула:

— Черт побери, выходит, есть нечего?

Кейти, приподняв крышку котелка подолом своей запачканной юбки, спросила:

Густой пахучий пар поднялся в ответ.

— Суп гороховый, — сказала Мэгги.

— Это откуда же? — спросила Кейти.

— Сестра Мэри Патрик, — сказала Мэгги.

Служитель позвонил в колокольчик.

Буди уселась за стол и жадно воскликнула:

— Давай-ка его сюда!

Мэгги налила густого желтого супу из котелка ей в тарелку. Кейти, сидевшая напротив Буди, спокойно сказала, на кончике пальца поднося ко рту хлебные крошки:

— Хорошо, что хоть это есть. А где Дилли?

— Пошла отца встречать, — ответила Мэгги.

Кроша в суп большие кусочки хлеба, Буди добавила:

— Отца нашего, иже не на небеси.

Наливая суп Кейти в тарелку, Мэгги воскликнула:

— Буди! Ну как не стыдно!

Кораблик, скомканный листок, Илия грядет, легко покачиваясь, плыл вниз по Лиффи, под Окружным мостом, проскакивая стремнины, там, где вода бурлила вокруг устоев, держа на восток, мимо судов и якорных цепей, между старым доком Таможни и набережной Короля Георга.

Блондинка у Торнтона устилала дно плетеной корзинки хрустящей гофрированной бумагой. Буян Бойлан передал ей бутылку, завернутую в розовую бумажную салфетку, и небольшой флакон.

— Первым делом вот это, — сказал он.

— Да, сэр, — ответила блондинка, — а фрукты сверху.

— Отлично, это будет победный мяч, — сказал Буян Бойлан.

Красиво и бережно она уложила пузатые груши, попарно, хвостиками в разные стороны, и между ними спелые рдеющие стыдом персики.

Буян Бойлан в новых рыжих штиблетах прохаживался по магазину, напитанному запахами плодов, трогал фрукты, сочные, молодые, изгибистые, и пухлые красные помидоры, подносил к носу, нюхал.

Н. Е. L. Y. ’S., цепочка в белых цилиндрах, устало проследовали перед ним мимо Тэнджайр-лейн, влачась к цели.

Внезапно он отвернулся от короба с земляникой, вытащил из кармашка золотые часы и поглядел на них, отставив руку на всю длину цепочки.

— А вы их можете отправить трамваем? Прямо сейчас?

Темноспиная фигура в пассаже Мерчентс-арк перебирала книги на лотке уличного торговца.

— Конечно, сэр. Это в городе?

— О да, — отвечал Буян Бойлан. — В десяти минутах езды.

Блондинка подала карточку и карандаш.

— Вы не напишете адрес, сэр?

Буян Бойлан за конторкой написал адрес и вернул ей карточку.

— Только пошлите сразу, договорились? — сказал он. — Это для больного.

— Да, сэр. Я сделаю, сэр.

Буян Бойлан весело позвякал деньгами в кармане брюк.

— И на сколько вы меня разорили? — вопросил он.

Тонкие пальчики блондинки пересчитали фрукты.

Буян Бойлан заглянул ей за вырез блузки. Юная птичка. Он взял красную гвоздику из высокого бокала.

— Идет мне? — спросил он фатовато.

Блондинка взглянула искоса на него, выпрямилась с независимым видом, на его галстук, слегка съехавший набок, зардевшись.

— Да, сэр, — сказала она.

Наклонившись, она снова пересчитала пузатые груши и зардевшиеся персики.

Буян Бойлан заглянул ей за блузку еще более благосклонно, зажав в смеющихся зубах стебель с красным цветком.

— Я скажу пару слов по вашему телефону, мисси? — спросил он развязно.

— Ma! [147] — сказал Альмидано Артифони.

Через плечо Стивена он рассеянно взирал на шишковатый череп Голдсмита .

Медленно проехали два вагона с туристами, женщины сидели впереди, ухватившись за поручни. Бледнолицые. Руки мужчин без стеснения обвивали их щуплые талии. Они смотрели со стороны Тринити на глухой, весь в колоннах, портал Ирландского банка, где гургургулили голуби.

— Anch’io ho avuto di queste idee, — говорил Альмидано Артифони, — quand’ ero giovine come Lei. Eppoi mi sono convinto che il mondo è una bestia. È peccato. Perchè la sua voce… sarebbe un cespite di rendita, via. Invece, Lei si sacrifica.

— Sacrifizio incruento [148] , — сказал Стивен, улыбаясь и медленно, легонько покачивая взятой за середину ясеневой тросточкой.

— Speriamo, — дружелюбно произнесло круглое и усатое лицо. — Ma, dia retta a me. Ci rifletta [149] .

Под суровой каменной дланью Граттана, велящей остановиться, трамвай из Инчикора высадил кучную ватагу солдат из оркестра Шотландского Горного полка.

— Ci rifletterò, — отвечал Стивен, глядя вниз на обширную штанину.

— Ma, sul serio, eh? [150] — говорил Альмидано Артифони.

Его тяжелая рука крепко сжала руку Стивена. Взгляд человека. Одно мгновение взгляд всматривался пытливо и тут же быстро перешел на подходивший трамвай из Долки.

— Eccolo, — торопливо и дружески сказал Альмидано Артифони. — Venga a trovarmi e ci pensi. Addio, caro.

— Arrivederla, maestro, — отозвался Стивен, высвободившейся рукою приподымая шляпу. — Е grazie.

— Di che? — спросил Альмидано Артифони. — Scusi, eh? Tante belle cose! [151]

Альмидано Артифони, подняв как сигнал свернутые в трубку ноты, в своих обширных штанах устремился вслед за трамваем из Долки. Тщетно стремился он, подавая тщетно сигналы средь толчеи голоногих горцев, протаскивавших музыкальные принадлежности через ворота Тринити.

Слишком тут много всего таинственного. Любит он эту Мэрион или нет? Лучше поменять да взять что-нибудь Мэри Сесил Хэй.

Диск скользнул вниз по желобку, немного покачался, затих и показал им в окошечке: шесть.

Мисс Данн отстучала по клавишам:

Пять фигур в белых цилиндрах, с рекламными щитами, прозмеились между углом Монипени и постаментом, где не было статуи Вулфа Тона , повернулись, показав Н.Е.L.Y.’S., и проследовали назад, откуда пришли.

Телефон резко зазвонил у нее под ухом.

— Алло. Да, сэр. Нет, сэр. Да, сэр. Я позвоню им после пяти. Только эти два, сэр, в Белфаст и в Ливерпуль. Хорошо, сэр. Значит, я могу уходить после шести, если вы не вернетесь. В четверть седьмого. Да, сэр. Двадцать семь и шесть. Я скажу ему. Да: один фунт, семь и шесть.

Она нацарапала на конверте три цифры.

— Мистер Бойлан! Минутку! Этот господин из «Спорта» заходил, искал вас. Да, мистер Ленехан. Он сказал, что будет в четыре в «Ормонде». Нет, сэр. Да, сэр. Я позвоню им после пяти.

Два розовых лица выступили в мерцании слабого огонька.

— Кто это? — спросил Нед Лэмберт. — Это Кротти, что ли?

— А, это вы, Джек, здравствуйте! — сказал Нед Лэмберт, приветственно поднимая гибкую рейку к мерцающим сводам. — Идите сюда. Учтите, что там ступеньки.

Спичка в поднятой руке священника изошла длинным гибким язычком пламени и была брошена. Ее последняя искорка умерла у их ног — и затхлый воздух сомкнулся вокруг них.

— Как интересно! — произнес отточенный выговор во мраке.

— Нет, не случалось.

— Он въезжал через Дэйм-уок, — произнес отточенный выговор, — если мне память не изменяет. Замок Килдеров был в Томас-корт.

— Это верно, — сказал Нед Лэмберт. — Совершенно верно, сэр.

— Если вы будете столь добры, — произнес священник, — то, возможно, в следующий раз вы мне позволите…

— Ну конечно, — сказал Нед Лэмберт. — Приносите фотоаппарат, когда вам угодно. Я распоряжусь, чтобы эти мешки убрали бы с окон. Вы сможете снимать вот отсюда или отсюда.

Он двигался в слабом мигающем свете, постукивая своей рейкой по грудам мешков с зерном и по удобным местам на полу.

С вытянутого лица нависали над шахматной доской борода и пристальный взгляд.

— Я глубоко признателен, мистер Лэмберт, — сказал священник. — Не буду более занимать вашего драгоценного времени…

— Всегда буду рад вам, — сказал Нед Лэмберт. — Заходите когда угодно. Можно на следующей неделе. Вам видно?

— Да, да. Всего доброго, мистер Лэмберт. Было приятно познакомиться.

— Мне тоже очень приятно, сэр, — отвечал Нед Лэмберт.

Он проводил гостя к выходу и на дворе зашвырнул свою рейку между колонн. Вместе с Дж. Дж. О’Моллоем они вышли неторопливо на аббатства Марии, где ломовики нагружали на фургоны мешки с альгарробой и с пальмовой мукой, О’Коннор, Вексфорд .

Он остановился прочесть визитную карточку, которую держал в руке.

— Преподобный Хью К. Лав, Рэткоффи. Адрес в настоящее время: Сент-Майклс, Соллинс. Очень славный малый. Он мне сказал, он пишет книгу о Фицджеральдах . В истории отлично подкован, ей-богу.

Девушка старательно принялась снимать с юбки приставший к ней стебелек.

— А я подумал, вы тут затеваете новый пороховой заговор, — сказал Дж. Дж. О’Моллой.

Нед Лэмберт щелкнул пальцами в воздухе.

— Фу, черт! — воскликнул он. — Я же забыл ему рассказать про графа Килдерского, после того как тот поджег кафедральный собор в Кэшеле. Знаете эту историю? Чертовски сожалею, что я это сделал, так он сказал, но только готов поклясться, я думал, что архиепископ был там внутри. Хотя ему могло не понравиться. А? Нет, все равно расскажу ему. Это был великий граф, Фицджеральд Мор . Они все были горячие головы, эти Джералдайны.

Лошади, мимо которых он проходил, беспокойно подергивались в распущенной упряжи. Он шлепнул по чалопегому крупу, что вздрагивал совсем рядом с ним, и прикрикнул:

Потом обернулся к Дж. Дж. О’Моллою и спросил:

— Ну ладно, Джек. В чем дело? Что там стряслось? Ох, погодите минутку. Держитесь-ка.

Откинув далеко голову и разинув рот, он на мгновение застыл неподвижно, после чего громко чихнул.

— Ап-чхи! — произнес он. — Черт побери!

— Это пыль от мешков, — вежливо заметил Дж. Дж. О’Моллой.

— Да нет, — выдохнул Нед Лэмберт, — это я подхватил… холодная ночь поза… вот дьявол… ночь позавчера… и такие гуляли сквозняки…

Он приготовил носовой платок для уже подступающего…

— Я был… утром… бедный… как его зовут… Ап-чхи. Вот сатана!

Том Рочфорд взял верхний диск из стопки, которую он прижимал к своему бордовому жилету.

— Видите? — спросил он. — Допустим, сейчас идет шестой номер. Кладу вот сюда, смотрите. Номер На Сцене.

У них на глазах он опустил диск в левую щель. Диск скользнул вниз по желобку, слегка покачался и затих, показывая им в окошечке: шесть.

Юристы былых времен, важные и надменные, отправляя дела закона, взирали, как Ричи Гулдинг прошел из податного управления в гражданский суд с папкою фирмы Гулдинг, Коллис и Уорд, и слышали, как от адмиралтейского отделения королевского суда к суду апелляционному прошуршала пожилая особа женского пола с недоверчивою усмешкою, открывшей вставные зубы, в черной шелковой юбке, весьма пространной.

— Видите? — повторил он. — Смотрите, последний, что я опустил, теперь там сверху: Прошедшие Номера. Давление. Принцип рычага, понятно?

Он показал им растущую стопку дисков на правой стороне.

— Ловко придумано, — сказал Флинн Длинный Нос, сопя. — Значит, кто опоздал, может видеть, какой сейчас номер и какие уже прошли.

— Видите? — повторил Том Рочфорд.

Он опустил диск для собственного удовольствия — и наблюдал, как тот скользит вниз, качается, затихает и показывает: четыре. Номер На Сцене.

— Я его сейчас увижу в «Ормонде», — сказал Ленехан, — и я его прощупаю. Чтоб путный номер даром не помер.

— Давай, — одобрил Том Рочфорд. — Скажи ему, я уж тоже тут стал буян, так не терпится.

— Ну, я спать пошел, — сказал бесцеремонно Маккой. — Когда вы вдвоем заведетесь…

Флинн Длинный Нос склонился над рычагом, сопя.

— А как вот это действует, Томми? — спросил он.

— Труляля, голуби, — сказал Ленехан. — До скорой встречи.

Он последовал за Маккоем на улицу через крохотный квадрат Крэмптон-корта.

— Он герой, — сказал он просто.

— Я знаю, — отозвался Маккой. — Это вы про канаву.

— Канаву? — сказал Ленехан. — Да это было в люке.

Они миновали мюзик-холл Дэна Лаури, где на афише им улыбалась размалеванной улыбкой Мария Кендалл, очаровательная субретка.

Идя вниз по тротуару Сайкмор-стрит мимо мюзик-холла «Эмпайр», Ленехан представлял Маккою, как было дело. Один из этих чертовых люков прямо как газовая труба, и какой-то бедолага застрял там, причем наполовину уже задохся от канализационных газов. Ну, Том Рочфорд тут же лезет вниз, в чем был, при всем букмекерском параде, только обмотался канатом. И убей бог, он как-то ухитрился обмотать того бедолагу канатом, и обоих вытянули наружу.

— Геройский поступок, — заключил он.

У «Дельфина» они остановились и пропустили карету «скорой помощи», галопом промчавшуюся на Джервис-стрит.

— Вот сюда, — сказал он, сворачивая направо. — Заскочу к Лайнему поглядеть начальные ставки на Корону. Сколько там на ваших золотых с цепью?

Маккой устремил взгляд в темную контору Маркуса Терциуса Мозеса, потом на часы О’Нила.

— Начало четвертого, — сказал он. — А кто жокей?

— О’Мэдден, — ответил Ленехан. — И у кобылки все шансы.

Оставшийся на Темпл-бар Маккой легонько столкнул носком банановую кожуру с дороги в канаву. Кто-нибудь будет возвращаться в темноте под хмельком — не успеет оглянуться, сломает шею.

Ворота в ограде резиденции распахнулись, открывая проезд кавалькаде вице-короля.

— Один к одному, — сказал Ленехан, вернувшись. — Я там натолкнулся на Бэнтама Лайонса, он ставил на какую-то пропащую клячу, кто-то ему подсказал, у которой ни малейшего шанса. Нам вот сюда.

Они поднялись по ступеням и прошли через пассаж Мерчентс-арк. Темноспиная фигура перебирала книги на лотке уличного торговца.

— А вот и он, — заметил Ленехан.

— Интересно, что он покупает, — сказал Маккой, оглядываясь назад.

— «Леопольдо, или История заблумшей души», — сказал Ленехан.

— Он просто помешан на распродажах, — сказал Маккой. — На днях мы шли с ним по Лиффи-стрит, и он купил книгу у какого-то старика за два шиллинга. Так в этой книге одни гравюры стоили вдвое, там звезды, луна, кометы с хвостами. Что-то насчет астрономии.

— Сейчас вот я вам одну историйку про хвосты комет, — посулил он. — Выйдемте-ка на солнышко.

Они прошли по чугунному мосту и направились по набережной Веллингтона вдоль парапета.

Юный Патрик Алоизиус Дигнам вышел из мясной лавки Мангана, бывшей Ференбаха, неся полтора фунта свиных котлет.

— Устраивали шикарный прием в Гленкри, в колонии для малолетних, — с живостью начал Ленехан. — Знаете, этот ежегодный банкет. По полной парадной форме. Присутствовали и лорд-мэр, тогда это был Вэл Диллон, и сэр Чарльз Камерон, Дэн Доусон говорил речь, а потом был концерт. Бартелл д’Арси пел и Бен Доллард…

— Я знаю, — прервал его Маккой. — Моя дражайшая пела там один раз.

— В самом деле? — сказал Ленехан.

Табличка «Сдаются квартиры без мебели» снова появилась на оконной раме номера 7 по Экклс-стрит.

Он замолк на мгновение, но тут же разразился отрывистым смехом.

— Да нет, дайте мне рассказать, — снова принялся он. — Делахант с Камден-стрит обеспечил весь стол, а ваш покорнейший был за главного виночерпия. Блум тоже там был со своей женой. Выпивки хоть залейся — портвейн, и херес, и кюрасао, и уж мы всему там воздали честь. Разгулялись на славу. От жидкостей — к твердым телам. Холодный филей навалом, паштеты…

— Я знаю, — сказал Маккой. — В тот год, когда моя дражайшая там была…

Ленехан с большим жаром обнял его под локоть.

— Да нет, дайте мне рассказать, — повторил он. — После всей этой увеселительности мы еще устроили легкий полночный завтрак, и когда мы отчалили, то уж было времени хренадцатый час того утра, что после ночи. Домой возвращались в дивную зимнюю ночь через гору Фезербед. Блум и Крис Каллинан были на одной стороне кареты, а я с его женой — на другой. Мы там принялись распевать квартеты, дуэты: Взгляни, уж первый луч зари . А она изрядно нагрузилась тем делахантовым портвейном. И каждый раз, как эту чертову колымагу тряхнет, она валится прямо на меня. Недурная забава! У ней роскошная парочка, дай ей Бог. Во-от такие.

Округлив ладони, он отставил их на целый локоть перед собой, наморщил лоб:

— А я снизу все подтыкал под ней плед и без конца на ней поправлял боа. Улавливаете, о чем я?

Руки его рисовали в воздухе полные округлости. От удовольствия он крепко зажмурился, всем телом подался вперед и нежно присвистнул.

— Одним словом, мальчик стоял навытяжку, — сказал он со вздохом. — А она кобылка норовистая, это точно. Блум между тем все показывал Крису Каллинану и кучеру разные звезды и кометы на небесах: вот тут Большая Медведица, и Геркулес, и Дракон, и всякая прочая дребедень. Но я-то, можно сказать, совсем затерялся в Млечном Пути. Он знает их все наперечет, я клянусь. Наконец, она высмотрела где-то у черта на куличках самую махонькую-малюсенькую. И спрашивает: А вот это, Польди, какая звездочка? Приперла Блума в угол, ничего не попишешь. Это вон та, что ли? говорит Крис Каллинан, да это так себе, маленький тычок в черноте. Ну, тут уж он попал в точку.

Ленехан остановился и прислонился к парапету, захлебываясь от тихого смеха.

— Ох, не могу, — задыхался он.

Бледное лицо Маккоя, на миг улыбнувшись, приняло строгое выражение. Ленехан зашагал дальше. Он приподнял свою капитанку и быстрым движением почесал затылок. Под ярким солнцем он искоса бросил взгляд на Маккоя.

— Блум — человек знающий и культурный, — произнес он серьезно. — Это не какой-нибудь простофиля с улицы… понимаете… Наш старина Блум, в нем где-то чувствуется артист.

Он отложил обе книжки и глянул на третью: «Истории из гетто», Леопольд фон Захер-Мазох.

— Эту я читал, — сказал он, отодвигая ее.

Торговец шлепнул на прилавок два томика.

— Вот энти славная парочка, — посулил он.

Через прилавок разило луком из его гнилозубого рта. Он наклонился, набрал стопку других книг, прижал их к своей расстегнутой жилетке и унес за грязную занавеску.

На мосту О’Коннелла многочисленные лица могли наблюдать внушительную осанку и живописный наряд мистера Дэниса Дж. Маджинни, учителя танцев и пр.

Мистер Блум, оставшись один, оглядел названия книг. «Прекрасные мучительницы», Джеймс Лавберч. Розголюб. Понятно, какого это сорта. Была у меня? Да.

Он раскрыл книгу. Кажется, та самая.

Женский голос за грязной занавеской. Послушаем. Мужчина.

Нет, ей такое не очень нравится. И уже приносил.

Он прочитал другое название: «Прелести греха». Пожалуй, более в ее вкусе. Давай посмотрим.

Раскрыв наугад, он прочел:

— И все эти доллары, которыми осыпал ее муж, она тратила в магазинах на роскошные платья и самые разорительные безделушки. Ради него! Ради Рауля!

Да. То, что нужно. Еще посмотрим.

— Их губы слились в жадном и сладострастном поцелуе, а руки его ласкали ее пышные формы под легким дезабилье.

Да. Это пойдет. А в конце.

— Вы запоздали, — произнес он хриплым голосом, бросая на нее злобный и подозрительный взгляд.

Стройная красавица сбросила отороченное собольим мехом манто, явив взору свои роскошные плечи и пышно вздымающиеся округлости. Неуловимая улыбка тронула идеальные очертания ее губ, когда она спокойно повернулась к нему.

Мистер Блум перечел еще раз: Стройная красавица…

Теплота мягко охватила его, расслабляя все тело. Тела в сбившихся одеждах податливо уступают; белки глаз наливаются. Его ноздри расширились, вынюхивая добычу. Испаренья умащенных грудей (ради него! ради Рауля!). Терпкий луковый пот подмышек. Склизкость рыбьего клея (вздымающиеся округлости!). Ощутить! Сжать! Стиснуть, что только сил! Разящий серой львиный помет!

Пожилая особа женского пола, уже давно не первой молодости, покинула здание суда лорда-канцлера и судов королевского, податного и гражданского, прослушав в первом дело о признании невменяемым Поттертона, во втором, в адмиралтейском отделении, в отсутствие одной из сторон, — дело об иске владельцев «Леди Кэрнс» к владельцам барки «Мона» и в апелляционном суде — перенос слушания дела Харви против Морской страховой компании.

Клокочущий кашель сотряс воздух в книжной лавке, всколыхнув грязную занавеску. Высунулась седая нечесаная голова хозяина с небритым побагровевшим от кашля лицом. Он грубо прочистил горло и выблевал на пол сгусток. Потом наступил на свою харкотину сапогом, растер подошвой и наклонился, показывая голый череп с венчиком скудной растительности.

Мистер Блум обозрел череп.

Стараясь унять расходившееся дыхание, он сказал:

— Я возьму вот эту.

Продавец поднял глаза, гноящиеся от хронического насморка.

— «Прелести греха», — произнес он, похлопывая по переплету. — Отличная книжка.

Служитель в дверях аукционного зала Диллона опять потряс колокольчиком, дважды, и погляделся в исчерченное мелом зеркало туалетного столика.

Дилли Дедал, стоя на тротуаре, слушала звонки колокольчика и возгласы аукционера, доносившиеся из зала. Четыре и девять. Вот чудные занавески. Пять шиллингов. Очень уютные занавески. Новые стоили бы две гинеи. Пять шиллингов, кто больше? Продано за пять шиллингов.

Служитель поднял колокольчик и потряс им:

Мистер Дедал, теребя длинный ус, появился со стороны Вильямс-роу. Он остановился возле своей дочери.

— Тебе уже пора, — сказала она.

— Держись прямо, ради любви Господа Иисуса! — воскликнул мистер Дедал. — Или ты, может, изображаешь своего дядюшку Джона, трубача, голова в плечи? Тоскливый Бог!

Дилли пожала плечами. Мистер Дедал, положив свои ладони на них, отогнул их назад.

— Держись прямо, девочка, — повторил он, — ты заработаешь себе искривление позвоночника. Ты знаешь, какой у тебя вид?

Он неожиданно уронил голову вниз и вперед, поднял плечи горбом и отвесил нижнюю челюсть.

— Перестань, отец, — сказала Дилли. — На тебя люди смотрят.

Мистер Дедал выпрямился и вновь подергал свой ус.

— Ты достал денег? — спросила Дилли.

— Где это я достану? — отвечал мистер Дедал. — В Дублине ни одна душа не одолжит мне ни пенни.

— Нет, ты раздобыл что-то, — проговорила Дилли, глядя ему в глаза.

— А как это тебе известно? — спросил мистер Дедал, приняв таинственный вид.

Мистер Кернан, довольный заключенною сделкой, шагал, гордо приосанившись, по Джеймс-стрит.

— Вот уж известно, — сказала Дилли. — Ты сейчас был в Скотч-хаусе ?

— Нет, я там не был, — промолвил мистер Дедал с улыбкой. — А это тебя монашки так научили дерзить? Держи-ка.

Он протянул ей шиллинг.

— Постарайтесь на это что-нибудь сделать, — сказал он.

— Я так думаю, ты достал пять, — ответила Дилли. — Дай мне сколько-нибудь побольше.

— Ну погоди же, — угрожающе произнес мистер Дедал. — Ты что, тоже как все остальные, да? С тех пор как ваша бедная мать умерла, превратились в свору наглых щенков. Но погодите! Скоро увидите, у меня с вами будет разговор короткий. Разбой среди бела дня! Но я скоро от вас избавлюсь. Вам наплевать, если я лягу в гроб. Все, он умер. Жилец сверху умер.

Он отвернулся и зашагал прочь. Дилли тут же нагнала его и потянула за рукав.

— Ну что, в чем дело? — произнес он, останавливаясь.

Служитель прозвонил в колокольчик у них за спиной.

— Язви твою окаянную душу! — воскликнул мистер Дедал, оборачиваясь к нему.

Служитель, уловив замечание, снова потряс звучным язычком колокольчика, но потише:

Мистер Дедал пристально уставился на него.

— Полюбуйся-ка, — сказал он. — Это поучительно. Надеюсь, он нам милостиво позволит поговорить.

— Ты ведь достал больше, отец, — сказала Дилли.

— Я скоро с вами сыграю штуку, — посулил мистер Дедал. — Я с вами со всеми поступлю так, как Иисус с евреями . Смотри, вот все, что у меня есть. Я занял два шиллинга у Джека Пауэра и два пенса истратил, чтобы побриться перед похоронами.

Он с раздражением вытащил пригоршню медяков.

— А ты не можешь еще где-нибудь поискать денег? — спросила Дилли.

Мистер Дедал подумал и кивнул.

— Попробую, — сказал он с серьезным видом. — Я уже искал на О’Коннелл-стрит вдоль всей сточной канавы. А теперь попробую вдоль вот этой.

— Все остришь, — заметила Дилли с кривой усмешкой.

— Держи, — сказал мистер Дедал, протягивая ей два пенни. — Купи себе стакан молока и булочку или что-нибудь такое. Я скоро приду домой.

Он сунул остальные монеты в карман и зашагал прочь.

Кавалькада вице-короля показалась в воротах парка, подобострастно приветствуемая полисменами.

— Я точно знаю, у тебя есть еще шиллинг, — сказала Дилли.

Служитель прозвонил громогласно.

Мистер Дедал, сопровождаемый трезвоном, удалялся и бормотал себе под нос, жеманно складывая губы сердечком.

— Монашенки! Милые хрупкие создания! О, ну конечно, они ничего такого! О, ну конечно, они никогда бы не стали! Неужели это сестрица Моника!

Довольный сделкой, которую он заключил для фирмы «Пулбрук и Робертсон», мистер Кернан гордо вышагивал по Джеймс-стрит, направляясь от солнечных часов к Джеймс-гейт, мимо конторы Шеклтона. Отлично обработал его. Как поживаете, мистер Кримминс? Превосходно, сэр. Я опасался, что вы окажетесь в другом вашем заведении, в Пимлико. Как идут дела? Идут потихоньку. Чудесная погода стоит. Да, чудесная. Для полевых работ это хорошо. А то фермеры вечно ворчат. Пожалуй, я бы выпил глоток вашего отменного джина, мистер Кримминс. Малую порцию джина, сэр. Да, сэр. Что за ужасное происшествие этот взрыв на «Генерале Слокаме» . Ужасно, ужасно! Около тысячи жертв. И душераздирающие сцены. Мужчины, топчущие ногами детей и женщин. Самая настоящая дикость. А что они говорят, какая причина? Внезапное возгорание. Выяснились скандальнейшие обстоятельства. Не было ни одной спасательной шлюпки исправной, и все пожарные шланги оказались дырявыми. Но я одного не пойму, как могла инспекция выпустить такой пароход… Ага, вот сейчас вы в самую точку, мистер Кримминс. Знаете почему? Подмазали кого надо. Неужели это правда? Никакого сомнения. Вы только подумайте. И еще говорят, что Америка — это страна свободных людей. Я привык думать, у нас тут плохо.

Я улыбнулся ему. Америка, заявил я ему так спокойненько, что это по сути такое? Мусор, выметенный из всех стран, включая и нашу. А что, разве это не верно? Истинный факт.

Коррупция, дорогой сэр. Да, еще бы, везде, где пахнет деньгами, найдутся охотники до поживы.

Заметил, как он смотрел на мой редингот. Костюм — первейшее дело . Самое главное — иметь элегантный вид. Действует безотказно.

— Ба, Саймон! — сказал отец Каули. — Как делишки?

— Вижу старину Боба, — произнес, останавливаясь, мистер Дедал.

Мистер Кернан, задержав шаги у парикмахерской Питера Кеннеди, с большим одобрением оглядел себя в наклонном зеркале. Что говорить, щегольской сюртук. От Скотта с Доусон-стрит. Вполне стоит полсоверена, что я за него отдал Нири. Сшить такой новый не меньше чем три гинеи. А как отлично сидит. Небось от какого-нибудь денди из клуба на Килдер-стрит. Вчера Джон Маллиган, управляющий Гибернийским банком, так на меня уставился, на мосту Карлайл, как будто хотел припомнить.

Мимо Северной стены и набережной сэра Джона Роджерсона, мимо судов и якорных цепей, плывя на запад, проплывал кораблик, скомканный листок, покачиваясь на волне от парома. Илия грядет.

Мистер Кернан бросил прощальный взгляд на свое отражение. В лице багрянец, да. Седеющие усы. Вернувшийся из Индии офицер. Браво расправив плечи, он двинулся вперед, обутые в гетры ноги легко несли коренастый торс. Это там не брат Лэмберта, Сэм? А? Никак он. Просто чертовски похож. Нет. Ветровое стекло автомобиля блеснуло на солнце. Из-за вспышки. Но чертовски похож.

Хо-хо! Жаркие пары можжевелового сока согревали его дыхание и внутренности. Славно пропустил рюмочку джина. Фалды его редингота подмигивали под ярким солнцем в такт его грузной походке.

Минутку. А похоронили его где, у святого Мичена? Хотя нет, ведь было в Гласневине погребение, в полночь. Внесли тело через потайную дверь в стене. Теперь и Дигнам там. Помер, не успели оглянуться. Что поделаешь. Лучше здесь повернуть. Обогну.

Мистер Кернан повернул и начал спускаться по наклонной Уотлинг-стрит, где на углу был зал ожидания для посетителей Гиннесса. У складов Дублинской винокуренной компании стояли дрожки без седока и без кучера, вожжи привязаны к колесу. Это же чертовски опасно. Какая-нибудь деревенская дубина из Типперери подвергает опасности жизни граждан. Стоит лошади понести.

Дэнис Брин со своими фолиантами, устав ждать больше часу в конторе Джона Генри Ментона, увлекал свою жену через мост О’Коннелла, направляясь в контору Коллиса и Уорда.

Мистер Кернан подошел к Айленд-стрит.

Чертовски славный был джин.

При осаде Росса отец погиб.

По набережной Пембрук проследовал кортеж мелкой рысью, форейторы мерно подскакивали — скок-скок — на седлах, на седлах. Рединготы. Кремовые зонтики.

Мистер Кернан заторопился, тяжело отдуваясь.

Его Сиятельство! Вот ведь не повезло! Какой-то секундой опоздал! Вот черт! Такая жалость!

Стивен Дедал наблюдал сквозь подернутое паутиной окно, как пальцы ювелира ощупывали потускневшую от времени цепочку. Пыль подернула паутиной окно и полки витрины. От пыли потемнели усердные пальцы с ястребиными когтями. Пыль дремала на тусклых завитках бронзы и серебра, на ромбиках киновари, на рубинах, изъеденных проказой винно-темных камнях.

Все это рождено во мгле червивой земли, холодные искорки, огоньки зла, светящие во тьме. Где падшие архангелы срывали звезды со своего чела. Грязные свиные рыла, руки, роют и роют, хватают и тащат их.

Она пляшет в зловонном сумраке, где смешан дух чеснока и горящей смолы. Ржавобородый матрос, прихлебывая ром из кувшинчика, глядит на нее во все глаза. Долгая, вскормленная морем немая похоть. Она пляшет, кружится, трясет своими окороками, на толстом брюхе подпрыгивает рубин размером с яйцо.

Старый Рассел еще потер камень старым куском замши, повернул его и поднес к концу своей Моисеевой бороды. Дедушка орангутанг любуется украденным сокровищем.

А ты разве не откапываешь старые образы из могильной земли? Бредовые словеса софистов: Антисфен. Искусство усыплять ум. Пшеница восточная и бессмертная, сущая от века и до века.

Две старушки, отведав освежающих бризов, брели через Айриштаун по Лондон-бридж-роуд, одна с усталым пескооблепленным зонтиком, другая с сумкою повитухи, где перекатывались одиннадцать ракушек.

Шорох трансмиссий, жужжание динамомашин электростанции, доносясь к нему, звали дальше. Существа без сущности. Постой! А вечное биенье в тебе, помимо тебя. Все распеваешь о своем сердце. Я между ними. Где это? Между двумя грохочущими мирами, там, где они сливаются в одном вихре, — я. Стереть их в пыль, и один и оба. Но и меня оглушит ударом. Пускай сотрет меня в пыль, кто сможет. Сводник и мясник, так я сказал. Еще бы! Но погоди малость. Оглядись.

Стивен спускался по Бедфорд-роу, ясеневой рукояткой трости постукивая себя по лопатке. В витрине у Клохисси взгляд его привлекла выцветшая гравюра 1860 года, изображающая боксерский матч между Хиненом и Сейерсом. За канатами глазели на ринг сделавшие ставки зрители в допотопных шляпах. Тяжеловесы в тесных набедренниках любезно протягивали друг другу шарообразные кулаки. Они тоже бьются — сердца героев.

Он повернул за угол и остановился возле накренившегося лотка с книгами.

— Каждая по два пенса, — сказал торговец. — На шесть пенсов четыре.

Потрепанные страницы «Ирландский пчеловод». «Жизнь и чудеса кюре из Арса» . «Карманный путеводитель по Килларни».

Тут бы могли валяться и мои школьные награды, которые снесли в заклад. Stephano Dedalo, alumno optimo, palmam ferenti [152] .

Отец Конми, закончив читать малые часы, шел через деревушку Донни-карни, шепча вечерние молитвы.

— Se el yilo nebrakada femininum! Amor me solo! Sanktus! Amen [153] .

Кто это написал? Заговоры и заклинания блаженнейшего аббата Питера Саланки, обнародованные для всех истинно верующих. Не хуже, чем заговоры любого другого аббата, чем бормотанье Иоахима. Спустись, плешивец, не то мы будем прясть твою шерсть.

— Ты что тут делаешь, Стивен?

Дилли, высокие плечики и заношенное платьице.

Закрой-ка живее книгу. Чтоб не увидела.

— А ты что делаешь? — сказал Стивен.

— Что это у тебя? — спросил Стивен.

— На другом лотке купила за пенни, — сказала Дилли с нервным смешком. — Она годится на что-нибудь?

Говорят, у нее мои глаза. Таким вот и видит меня взор прочих? Живым, смелым и отчужденным. Тень моего ума.

Он взял у нее из рук книгу с оторванной обложкой. Шарденаль, французский язык для начинающих.

— Зачем ты это купила? — спросил он. — Учиться по-французски?

Она кивнула, покраснев и сжав плотно губы.

Не показывай удивления. Вполне естественно.

— Держи, — сказал Стивен. — Годится, почему ж нет. Смотри, чтобы Мэгги ее не унесла у тебя в заклад. Я так думаю, мои книги туда все ушли.

— Часть из них, — ответила Дилли. — Нам пришлось.

Ведь она тонет. Жагала. Спасти ее. Жагала. Все против нас. Она утопит и меня с собой, глаза и волосы. Гладкие кольца волос-водорослей обвивают меня, мое сердце, душу. Горькая зеленая смерть.

Жагала сраму. Сраму жагала.

— Ба, Саймон! — сказал отец Каули. — Как делишки?

— Вижу старину Боба, — произнес, останавливаясь, мистер Дедал.

Они обменялись звучным рукопожатием возле магазина «Редди и дочь». Отец Каули, сложив ладонь лодочкой, мелкими движениями пригладил усы.

— Ну, что хорошенького? — спросил мистер Дедал.

— Да небогато, — отвечал отец Каули. — В дом свой, Саймон, не попаду, два субъекта у входа караулят, чтоб было право войти.

— Как мило, — отозвался мистер Дедал. — А кто это постарался?

— Да так, — сказал отец Каули. — Некий процентщик из числа наших знакомых.

— Тот, что спина крюком? — спросил мистер Дедал.

— Он самый, Саймон, — отвечал отец Каули. — Рувим из колена Рувимова. Я тут как раз поджидаю Бена Долларда. Он должен пойти к Длинному Джону да замолвить за меня словечко, чтобы он убрал этих двух. Мне бы только дали немного времени.

В смутной надежде он кинул взгляд туда и сюда по набережной. Его крупный кадык заметно выдавался на шее.

— Знаю, знаю, — сказал, кивая, мистер Дедал. — Старый сердяга Бен! Вечно старается для кого-нибудь. Погодите-ка!

Он нацепил пенсне и на секунду всмотрелся в направлении чугунного моста.

— Подходит! — возвестил он. — Явился собственнозадно, прости Господи.

Старомодная шляпа и просторная синяя визитка Бена Долларда над мешковатыми брюками на всех парах двигались через набережную от чугунного моста. Он приближался к ним рысцой, рьяно почесывая у себя под фалдами.

Мистер Дедал приветствовал его появление:

— Держите-ка мне вот этого в дурацких штанах.

— Ну-ну, давайте, — отозвался Бен Доллард.

Мистер Дедал с холодным презрением оглядел Бена Долларда с головы до ног. Затем, кивая на него отцу Каули, он язвительно процедил:

— Какой удачный наряд для летнего дня, не правда ли?

— Что-что? — прорычал свирепо Бен Доллард. — Да разрази вас гром, я на своем веку столько сносил костюмов, сколько вам и во сне не снилось.

Стоя рядом, он лучезарно улыбался им и своему пространному одеянию, с которого мистер Дедал сбивал там и сям пушинки, приговаривая:

— Нет, что ни говори, Бен, это сшито на мужчину в расцвете сил.

— Да провалиться тому еврею, который сшил это, — отозвался Бен Доллард. — Слава богу, ему еще не заплачено.

— А как поживает ваш basso profondo, Бенджамин? — спросил отец Каули.

Кэшел Бойл О’Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл, омоноклив глаз, что-то невнятно бормоча, прошагал мимо клуба на Килдер-стрит.

Бен Доллард нахмурил брови и, сделав вдруг рот как у певца, издал низкую ноту.

— О-о! — прогудел он.

— Вот это класс! — заметил мистер Дедал, одобрительно кивнув.

— Ну, как? — вопросил Бен Доллард. — Не заржавел пока? А?

Он обернулся поочередно к обоим.

— Подходяще, — сказал отец Каули и тоже кивнул.

Преподобный Хью К. Лав шел от бывшего здания капитула аббатства Святой Марии, мимо спиртоочистительного завода Джеймса и Чарльза Кеннеди, в сторону Фолсела , что за скотопрогонным бродом, и воображению его рисовались целые сонмы Джералдайнов, один другого осанистей и отважней.

Бен Доллард, грузно кренясь в сторону магазинных витрин, увлекал их вперед, весело жестикулируя пальцами.

— Пойдемте-ка вместе со мной в полицию, — говорил он. — Я вам хочу показать, какого красавчика Рок недавно зачислил в приставы. Нечто среднее между вождем зулусов и Джеком Потрошителем. Стоит взглянуть, уверяю вас. Пойдемте. Я только что встретил случайно Джона Генри Ментона в Бодеге , и это мне дорого обойдется, если я не… Погодите малость… Наше дело верное, Боб, можете мне поверить.

— Вы ему скажите, мне бы несколько дней, — сказал отец Каули с тоскливой тревогой.

Бен Доллард резко остановился и уставился на него, разинув свой звучный зев. Оторванная пуговица визитки, ярко поблескивая, закачалась на своей ниточке, когда он принялся вытирать слезящиеся глаза, чтобы лучше слышать.

— Какие еще несколько дней? — прогремел он. — Ваш домохозяин разве не подал ко взысканию?

— Подал, — сказал отец Каули.

— Ну а тогда исполнительный лист нашего друга не стоит и той бумаги, на которой написан, — заявил Бен Доллард. — Право первого иска всегда за домохозяином. Я ему сообщил все сведения. Виндзор-авеню, 29. Его фамилия Лав?

— Да, да, — сказал отец Каули. — Его преподобие мистер Лав. Он, кажется, священник где-то в провинции. Но вы точно уверены?

— Можете от меня передать Варавве, — сказал Бен Доллард, — чтобы он сунул этот лист туда, где мартышки прячут орехи.

Он решительно увлекал за собой отца Каули, прикованного к его туше.

— Я думаю, не грецкие, а лесные, — пробормотал мистер Дедал, следуя за ними и опуская пенсне на лацканы своего сюртука.

— Насчет мальчика все в порядке, — сказал Мартин Каннингем, когда они проходили мимо ворот Касл-ярда.

Полисмен дотронулся до фуражки.

— Дай вам Бог, — ободряюще произнес Мартин Каннингем.

Он сделал знак поджидавшему кучеру, тот дернул вожжи и тронулся в сторону Лорд-Эдвард-стрит.

За бронзой золото, за головкой мисс Кеннеди головка мисс Дус, появились над занавеской отеля «Ормонд».

— Да-да, — сказал Мартин Каннингем, потрагивая бороду. — Я написал отцу Конми и все изложил ему.

— Вы бы могли попытаться и у нашего друга, — предложил задним числом мистер Пауэр.

— У Бойда? Благодарю покорно, — отрезал коротко Мартин Каннингем.

Джон Уайз Нолан, отставший за чтением списка, быстро пустился их нагонять по Корк-хилл.

На ступенях ратуши советник Наннетти, спускаясь, приветствовал поднимающихся олдермена Каули и советника Абрахама Лайона.

Муниципальный фургон, пустой, завернул на Верхнюю Эксчейндж-стрит.

— Взгляните-ка, Мартин, — сказал Джон Уайз Нолан, догнав их возле редакции «Мейл». — Я тут вижу, что Блум подписался на пять шиллингов.

— Совершенно верно, — сказал Мартин Каннингем, забирая у него лист. — Мало того, он их немедленно внес.

— Без громких речей, — заметил мистер Пауэр.

— Довольно странно, но факт, — добавил Мартин Каннингем.

Джон Уайз Нолан удивленно раскрыл глаза.

Они направились по Парламент-стрит.

— А вот и Джимми Генри, — сказал мистер Пауэр, — как раз поспешает к Каване.

— Раз так, — сказал Мартин Каннингем, — то и мы за ним.

Возле la maison Claire Буян Бойлан изловил горбатого зятя Джека Муни , бывшего в подпитии и направлявшегося в слободку.

Джон Уайз Нолан с мистером Пауэром шли теперь позади, а Мартин Каннингем взял под руку маленького аккуратного человечка в сером с искрой костюме, который нетвердой торопливой походкой проходил мимо часового магазина Микки Андерсона.

— Видно, у младшего муниципального секретаря мозоли дают себя знать, — заметил Джон Уайз Нолан мистеру Пауэру.

Они обогнули угол, следуя к винному погребу Джеймса Каваны. Пустой муниципальный фургон, стоявший у Эссекс-гейт, оказался перед самым носом у них. Мартин Каннингем все продолжал говорить, то и дело показывая Джимми Генри подписной лист, на который тот ни разу не глянул.

— И Длинный Джон Феннинг тоже здесь, — сказал Джон Уайз Нолан, — во всю натуральную величину.

Высокая фигура Длинного Джона Феннинга заполняла собой всю дверь.

— Добрый день, господин главный инспектор, — произнес Мартин Каннингем, и все остановились для обмена приветствиями.

Длинный Джон Феннинг не освободил им проход. Резким движением он вынул изо рта большую сигару, и его круглые глаза пронзительно окинули их умным и хищным взглядом.

— Сенаторы Рима продолжают предаваться мирной беседе? — проговорил он звучно и насмешливо, обращаясь к младшему муниципальному секретарю.

Устроили там адские баталии, заговорил с раздражением Джимми Генри, вокруг своего треклятого ирландского языка. Он бы хотел знать, чем занимается распорядитель, когда надо поддерживать порядок в зале заседаний. А старый Барлоу, хранитель жезла, слег из-за своей астмы, жезла на столе нет, сплошной кавардак, нет даже кворума, и сам лорд-мэр Хатчинсон в Лландудно, а маленький Лоркан Шерлок изображает его locum tenens [154] . Пропади он пропадом, этот язык наших предков.

Длинный Джон Феннинг выпустил изо рта струю дыма.

Мартин Каннингем, покручивая кончик бороды, снова принялся говорить, обращаясь то к главному инспектору, то к младшему муниципальному секретарю, а Джон Уайз Нолан мирно помалкивал.

— А какой это Дигнам? — спросил Длинный Джон Феннинг.

Джимми Генри сделал гримасу и потряс в воздухе левой ногой.

— Ох, мои мозоли! — жалобно простонал он. — Пойдемте, Бога ради, наверх, чтобы я мог хоть присесть! У-у! Ох-хо-хо! Позвольте!

В сердцах он протиснулся сбоку от Длинного Джона Феннинга и поднялся по лестнице.

— Да, пойдемте наверх, — сказал Мартин Каннингем главному инспектору. — Мне кажется, что вы не знали его, хотя, конечно, возможно.

Мистер Пауэр и Джон Уайз Нолан последовали за ними.

— Он был скромный и честный малый, — поведал Джек Пауэр дюжей спине Длинного Джона Феннинга, которая поднималась навстречу Длинному Джону Феннингу в зеркале.

— Небольшой такой. Дигнам из конторы Ментона, — дополнил Мартин Каннингем.

Длинный Джон Феннинг не мог припомнить его.

В воздухе пронеслось цоканье лошадиных копыт.

— Что это? — спросил Мартин Каннингем.

Все обернулись, где кто стоял. Джон Уайз Нолан снова спустился вниз. Стоя в прохладной тени прохода, он видел, как кони двигались по Парламент-стрит, сбруя и лоснящиеся бабки поблескивали на солнце. Весело, не спеша, они проследовали мимо под его холодным недружелюбным взглядом. Впереди скакали, впереди на седлах мерно подскакивали форейторы.

— Так что это там? — спросил Мартин Каннингем, когда они снова начали подниматься.

— Лорд-наместник и генерал-губернатор Ирландии, — отвечал Джон Уайз Нолан с нижней ступеньки.

Когда они шли по толстому ковру, Бык Маллиган, прикрывшись своей панамой, шепнул Хейнсу:

— Брат Парнелла. Вон в том углу.

Они выбрали маленький столик у окна, напротив человека с вытянутым лицом, борода и пристальный взгляд которого нависали над шахматной доской.

— Вот это он? — спросил Хейнс, поворачиваясь на своем сиденье.

— Да, — ответил Маллиган. — Это Джон Хауард, его брат, наш городской церемониймейстер.

Джон Хауард Парнелл спокойно передвинул белого слона и снова поднес грязноватый коготь ко лбу, где он и остался неподвижно.

Через мгновение из-под его заслона глаза его бросили на противника быстрый, неуловимо сверкнувший взгляд и вновь устремились на критический участок доски.

— Мне кофе по-венски, — сказал Хейнс официантке.

— Два кофе по-венски, — сказал Маллиган. — И еще принесите нам масло, булочки и каких-нибудь пирожных.

Когда она удалилась, он со смехом сказал:

— Мы тут говорим, что ДХК значит дрянной холодный кофе. Да, но вы упустили Дедаловы речи о «Гамлете».

Хейнс раскрыл свою свежеприобретенную книгу.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Шекспир — это благодатная почва для тех умов, что утратили равновесие.

Одноногий матрос, приблизившись к Нельсон-стрит, 14, рявкнул:

— Англия ждет…

Лимонный жилет Быка Маллигана весело всколыхнулся от смеха.

— Вам стоит на него посмотреть, — сказал он, — когда его тело утрачивает равновесие. Я его называю Энгус Скиталец.

— Я уверен, у него есть какая-то idée fixe, — сказал Хейнс, задумчиво пощипывая подбородок большим и указательным пальцами. — И я раздумываю, в чем бы она могла быть. У таких людей она всегда есть.

Бык Маллиган с серьезным выражением наклонился к нему через стол.

— Вечные мучения, — произнес Хейнс, учтиво кивая, — да, я понимаю. Сегодня утром я его слегка попытал на тему о вере. Я видел, у него засело что-то в уме. Все это довольно любопытно, потому что в Вене профессор Покорный из этого делает любопытные выводы.

Бык Маллиган, заметив бдительным оком приближение официантки, помог ей освободить поднос.

— В древнеирландском мифе ему не найти даже намека на ад, — промолвил Хейнс, оказавшись между бодрящих чаш. — Похоже, что там нет и нравственной идеи, нет чувства судьбы, возмездия. Довольно странно, что у него именно такая idée fixe. Он как-нибудь участвует в вашем литературном движении?

Ловким жестом он запустил сбоку в чашку два куска сахара сквозь слой взбитых сливок. Бык Маллиган разрезал еще горячую булочку и намазал маслом дышащую парком мякоть. С большим аппетитом он основательно откусил от нее.

— Десять лет, — со смехом проговорил он жуя. — Вот через столько он что-нибудь напишет.

— Довольно изрядный срок, — сказал Хейнс, задумчиво подняв ложечку. — И все же я не удивлюсь, если ему удастся в конце концов.

Он снял и отведал ложечку с макушки белокремовой шапки на своей чашке.

— Надеюсь, что это настоящие ирландские сливки, — снисходительно произнес он. — Я не люблю быть объектом надувательства.

Легкий кораблик, скомканный бумажный листок, Илия, плыл рядом с бортами больших и малых судов, посреди архипелага пробок, минуя Нью-Воппинг-стрит, на восток, мимо парома Бенсона и рядом с трехмачтовой шхуной «Роузвин», шедшей из Бриджуотера с грузом кирпичей.

Альмидано Артифони миновал Холлс-стрит, потом двор Сьюэлла. Позади него Кэшел Бойл О’Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл, с болтающейся на руке плащезонтростью, далеко обошел фонарный столб перед домом мистера Лоу Смита и, перейдя улицу, зашагал по Меррион-сквер. Поодаль, позади него, слепой юноша выстукивал свой путь вдоль ограды университетского парка.

Кэшел Бойл О’Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл дошел до приветливых витрин мистера Льюиса Вернера, затем повернул и пошел обратно по Меррион-сквер, с болтающеюся на руке плащезонтростью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

• I. Телемахида
• II. Странствия Улисса

Комментарии

Сюжетный план. 8 часов утра — начало странствий Нового Одиссея. На роль его выбран дублинский еврей 38 лет, мелкий рекламный агент Леопольд Блум. Выбор требует замечаний. Во-первых, он сразу создает такое отличие новой одиссеи от древней: резкий сдвиг от коллективных, широких тем и ценностей к личным, индивидуальным, частным. Одиссей — царь, оторванный от своей родины войной; Блум — только муж, оторванный от своего дома интрижкой жены. В этом есть вызов; представляя делишки Блума странствиями Одиссея, Джойс не только вносит иронию, но и совершает переоценку ценностей. Только отдельный человек, его личность, чувства, проблемы имеют для него ценность и интерес. Войны же, революции и весь прочий всемирно-исторический антураж — лишь скучный абсурд, где к тому же масса лжи и жестокости. Еще в 1905 г. он писал брату: «Погоня за героикой — гнусная вульгарность. Я абсолютно убежден, что вся структура героизма — это записная ложь, и ничто не может заменить индивидуальную страсть в качестве движущей силы чего угодно». Следующий вопрос: почему Блум — еврей, если автор желает писать роман не с еврейским, а с дублинским колоритом, в Дублине же евреи — крохотное экзотическое меньшинство? Этот вопрос задавали автору много раз, и отвечал он по-разному, чаще уклончиво-лаконически, например, так: «Потому что он был им», — т. е. евреем был прототип Блума. Ясно, что тут следствие выдается за причину. Но в одном из ответов дан убедительный аргумент: «Мне подходил только иностранец. В то время евреи в Дублине были иностранцами. К ним не было вражды, а только презрение, которое люди всегда проявляют к незнакомому». В литературном методе Джойса обычная в романах всезнающая фигура автора-рассказчика устраняется и его функции в известной мере воспринимает главный герой. От Блума требовалось быть в гуще дублинской жизни, но иметь при этом некую дистанцированность, позицию наблюдателя. Этому же содействует и его безрелигиозность, невключенность ни в одну из религиозных общин. Помимо того, играл роль идейный мотив: одна из сквозных нитей романа — параллель судеб (угнетение, пленение, рассеяние…) и характера (дар слова, рассудительность, мягкость… — набор субъективен, конечно) ирландского и еврейского народов, Ирландии и Израиля (ср. эп. 7, 17 и др.).

Начиная день, Блум готовит завтрак для Новой Пенелопы, своей жены Мэрион; себе к завтраку он приносит почку. За завтраком он читает письмо от дочери и после завтрака облегчает желудок. Мэрион, концертная певица, получает письмо от своего импресарио Буяна Бойлана, сообщающее о предстоящем его визите.

Реальный план. В отличие от «Телемахиды» с ее специфической смесью автобиографии и романа, в образах Блума и Молли роль жизненной основы не больше, чем обычно в романах. Оба образа имеют ряд прототипов, которые все не очень близки. В ряду прототипов Блума самым ранним является дублинский еврей Альфред Хантер: он был намечен в герои «Улисса» еще в 1906–1907 гг., когда будущий роман мыслился как рассказ. Но известно о нем немного: по слухам, ему изменяла жена; однажды он помог юноше Джойсу, когда ему помял немного бока кавалер незнакомой девушки, за которой художник решил поухаживать на улице (см. эп. 15, 16). Наиболее основательным считают вклад триестского друга Джойса, талантливого романиста Этторе Шмица (1861–1928), писавшего под псевдонимом Итало Свево. Включают в круг прототипов и журналиста Теодоро Майера, другого триестского знакомого автора (и Майер, и Шмиц — евреи, отец Майера, как и отец Блума, происходил из Венгрии). И несомненно также, что в образ Блума вошло очень немало и от самого автора. «Стивен — юный Джойс, Блум — Джойс зрелый», — весьма прямо пишет Ричард Эллманн, крупнейший исследователь биографии художника. Нестандартность взглядов и мнений, цепкая наблюдательность и неутомимая работа мысли, живой интерес ко всякому человеку — все это личные черты Джойса, равно как и особенности его героя в женском и половом вопросе, вплоть до развернутых в «Цирцее» мотивов половых извращений. Но все-таки это только отдельные черты, и в целом образ Блума нельзя считать автобиографичным.

Для Мэрион, Молли, главный и несомненный прототип — Нора, жена автора. Но и здесь роль художественного воображения очень велика. В роман перешли черты отношения Джойса к Норе, черты ее характера, многие небольшие черточки и привычки (см. Реальный план эп. 18). Но многие черты художник весьма усилил, сильней подчеркнув в образе женское начало, каким он его чувствовал и понимал. Нора была верной женой, ничуть не склонной «класть глаз» на всех окружающих мужчин, и это — далеко не единственное отличие ее натуры от Молли. Далее имелся и ряд менее значительных прототипов. В Дублине известны были муж и жена Ченс. Чарльз Ченс сменил немало занятий, был коммивояжером, рекламным агентом для газеты «Фримен», затем клерком в конторе следователя. Джойс использовал его многократно: в рассказе «Милость божия» он выведен как Чарли Маккой, затем под этим же именем он выступает в «Улиссе» (эп. 5, 10), а кроме того, кое-какие детали у него взяты и в образ Блума. Его жена была певицей-сопрано, выступавшей под именем мадам Мари Таллон, и чета Ченсов, рекламный агент и певица, доставила целый ряд деталей и черт для четы Блумов. Южная внешность и тип женского обаяния Молли пришли из нескольких источников. Один из них — Амалия Поппер, дочь триестского бизнесмена-еврея Леопольда Поппера, бравшая уроки у Джойса. (Джойс испытал недолгое увлечение ею, которое описал в романтическом наброске «Джакомо Джойс».) Другими были синьора Сантос, супруга триестского торговца, и одна из дочерей Мэта Диллона, дублинского друга семьи Джойсов. Из этих южных мотивов в воображении художника могли без труда возникнуть происхождение Молли и ее гибралтарское детство. Но есть и еще один источник всего этого, более неожиданный — и, думаю, более существенный. В 1912 г., посетив Голуэй, родной город Норы, Джойс написал там маленький итальянский очерк для триестской газеты. Он открывается темой о мифическом происхождении ирландцев — а особенно коренных западных, в Голуэе, — из Испании. Автор пишет: «Дублинские обитатели по сей день верят, что обитатели Голуэя имеют испанское происхождение, и по темным улочкам старинного городка нельзя сделать и трех шагов, чтобы не встретить настоящий испанский тип со смуглым лицом и черными как смоль волосами. Дублинец и не прав, и прав. Конечно, черные волосы и глаза редкость сегодня в Голуэе, тут царят, как на полотнах Тициана, медноволосые… но стоит закрыть глаза, и в полутьме истории ты увидишь испанский город…» Очерк заключает описание местного Введенского монастыря, где Нора провела несколько лет в отрочестве. Но и без этого мы знаем, что весь Голуэй для Джойса — под знаком Норы, он и отправился туда ради нее, увидеть ее места, представить и понять ее там… Поэтому очерк имеет личный план, и этот план говорит: стоило автору закрыть глаза — как его медноволосая голуэйская красавица превращалась в жгучую испанку. Так связываются воздушными путями в мире художника «Испания» и «Нора», рождая «испанский тип» Молли (ср. развитие темы в эп. 16).

Не будем перечислять всех реальных соответствий. Они доходят до мелочей; недавно обнаружили книгу «Руби — краса арены», и в точности с описываемой у Джойса картинкой, — большая победа джойсоведенья! По «принципу гиперлокализации» Джойса, все географические реалии и вся «уличная фурнитура» соблюдены точно — но не рабски: например, владельцем мясной лавки вместо Майкла Брайтона сделан Моше Длугач, триестский знакомый автора и ревностный сионист. Так велела литература: с лавки Длугача, с сионистской рекламки в ней начинается тема еврейских корней Блума. Известен прототип отца Молли: то был отец семейства Пауэллов, которое Джойс знал в детстве, — старый служака, участник Крымской войны, именовавший себя «майор Пауэлл», хотя он был лишь унтер-офицер. Эту неясность с чином унаследовал и «майор Твиди». Наконец, жилище Блума на Экклс-стрит, номер 7, — это адрес и дом Джойсова друга Берна, он же Крэнли (см. также Реальный план эп. 17).

Гомеров план. Песнь V, 149–270, повествует о жизни Одиссея, уже семь лет пребывающего в любовном плену на Огигии, острове нимфы Калипсо. По воле богов, переданной через их посланца Гермеса, Калипсо отпускает Одиссея вернуться домой на Итаку. Джойс специально оправдывал еврейскую национальность своего Улисса, отыскав труды (научно сомнительные) французского ученого Виктора Берара, где доказывалось, что Гомеров герой был финикиец, семит. Другие Гомеровы соответствия, согласно указаниям автора, таковы: Калипсо — Нимфа, изображение в спальне Блумов; Гермес — Длугач; Итака — Палестина, Сион.

Тематический план. Скупо, но отчетливо в эпизоде обозначены почти все нити отношений и чувств, почти все стержневые линии будущего романа: Блум — жена (обожание, служение, подчиненность), Блум — дочь (отцовская забота и беспокойство), Блум — обидчик Буян («дерзкий почерк», «извозчик навеселе»), Блум — сын Руди, умерший младенцем (неушедшая боль). Главная ось — Молли и Бойлан, предвидимая и неотвратимая измена. Джойс мастерски показывает, что эта тема — постоянно в мозгу у Блума, однако она — табу для него, тема изгоняемая, неназываемая; наибольшее, что допускается, — воспоминание об их первой встрече на балу. Напротив, вольно текут палестинские фантазии Блума; обозначается и вообще его тяга ко всевозможным фантазиям, прожектам и планам.

Дополнительные планы. Начиная с данного эпизода, Джойсом утверждается соответствие с органами тела. Орган для данного эпизода — почка. Искусство эпизода — экономика или домохозяйство, цвет — оранжевый (утреннего солнца, а также ночного горшка Молли), символ — нимфа.

Эпизод был написан в Цюрихе в конце 1917 — начале 1918 г. и опубликован в июньском выпуске «Литл ривью» за 1918 г.

Картофелина — была когда-то дана Блуму покойной матерью как талисман (то, что спасло Ирландию в Великий голод) (см. эп. 15).

По следам солнца — согласно перечню в эп. 17, одна из книг в собрании Блума; книга реальна: Томпсон Ф. Д. По следам солнца. Дневник путешественника. Лондон, 1893.

Заставка над передовицей. — В здании Ирландского банка до Унии 1800 г. размещался парламент Ирландии. На северо-западе — в Англии, от которой зависело решение о гомруле.

Горы Блум — есть в самом деле, недалеко к юго-западу от Дублина.

Сэр Мозес Хаим Монтефиоре (1784–1885) — англ. миллионер и благотворитель, активный сторонник еврейской колонизации Палестины, поддерживавший и финансировавший сионистское движение.

На скотном рынке… — В 1893–1894 гг. Блум работал клерком у скототорговца Джозефа Каффа.

Агендат (точнее, Агудат) Нетаим — товарищество плантаторов (др.-евр.), реальное предприятие в Палестине, основанное, однако, в 1905 г.

Цитрон, Мастянский, Мойзел — реальные дублинцы; Джойс верно дает их адреса и делает их еврейским окружением Блума, когда тот прежде жил на Западной Ломбард-стрит.

Нельзя ни малейшего изъяна. — Мойзел описывает иудейский обряд Праздника Кущей, сопровождаемый символическим принесением во храм пальмовых ветвей и лимона.

Спина норвежского капитана — намек на дублинскую шутку про горбатого капитана-норвежца, который изругал портного, пошившего ему сюртук не по фигуре. Образчик городского фольклора, любимый Джойсом и позднее фигурирующий в «Поминках по Финнегану».

Города долины — Быт. 14, 2–3; в их числе — Содом и Гоморра, которые Господь покарал за грехи (Быт. 18, 20). Едом (красный) — не город, а прозвание, данное Исаву, брату Иакова (Быт. 25, 30).

Упражнения по Сэндоу. — Юджин Сэндоу (Фредерик Моллер, 1867–1925) — силач, выступавший с аттракционами в Дублине в 1898 г., а также выпустивший книгу «Физическая сила и как можно ее развить» (1897), где предложил систему гимнастики. Эта книга имелась у Блума (см. эп. 17).

Миссис Мэрион. — Пренебрегая формальным обращением «миссис Леопольд Блум», Бойлан обращается к Молли как к свободной женщине, и муж может чувствовать себя отодвигаемым в сторону.

Приморские красотки — эстрадная песенка, цитируемая ниже, связываемая с Буяном Бойланом и служащая его музыкальным мотивом в романе.

О Милли Блум… — с легкими изменениями, в частности заменой имен, куплет из песни ирландца Сэмюэла Ловера, который Джойс получил также в детстве от соседской девочки в качестве «валентинки» (анонимного любовно-шуточного послания, которыми обмениваются в день св. Валентина).

Зеркальце в цилиндре. — Эту деталь Джойс, вероятно, взял из описаний привычек своего кумира Ибсена.

Дойл — Дж. К. Дойл, знаменитый дублинский баритон, знакомый Джойса и персонаж рассказа «После гонок» в «Дублинцах». Далее рассказы из этого сборника будут упоминаться без его указания.

«Старая сладкая песня любви» — популярнейшая сентиментальная песня на слова Дж. К. Бингама и музыку Дж. Лаймана; как и «Приморские красотки», один из сквозных музыкальных мотивов «Улисса».

Voglio e non vorrei — строка из вышеназванного дуэта Моцарта, с заменой слов: в дуэте вместо voglio, хочу, еще раз стоит vorrei, хотела бы; можно видеть в этой замене знак того, что в сознании Блума измена Молли — уже не в условном, а в изъявительном наклонении.

Принеси еще Поль де Кока. — Шарль Поль де Кок (1794–1871) — автор многочисленных фр. романов для легкого чтения с дозволенною фривольностью. В «Улиссе» он фигурирует (здесь и ниже, в «Цирцее») вполне в согласии с этой репутацией; но любопытно, что Джойс относился к нему всерьез, дав ему в 1913 г. в заметках к пьесе такую лестную аттестацию: «Поль де Кок — несомненно потомок Рабле, Мольера и старой souche gauloise (галльского корня)». Ср. в этой связи Тематический план «Навсикаи».

Эрин — древнее название Ирландии; также богиня-эпоним Ирландии.

Королевна в парке… — из популярной детской песенки, цитируемой и далее: Королевна в парке вешает белье / Королева в спальне хлеб с вареньем ест / А король на троне пишет манифест.

О’Брайен, служитель в бане на Тара-стрит, никак не был с ним связан.

«Мэтчен часто вспоминает… Рука об руку» — выдержки из рассказа, который Джойс сочинил подростком, чтобы представить на премию в журнал «Осколки».

Грета Конрой — героиня рассказа «Мертвые» в «Дублинцах».

Танец часов — из оперы А. Понкьелли (1834–1886) «Джоконда», акт III.

Сюжетный план. 10 часов утра. Эпизод промежуточный, проходной: Блум занимается мелкими делами до похорон, куда он должен явиться в 11. Но мы узнаем любопытное. Желая завести дамские знакомства, Блум дал в городской газете объявление под псевдонимом о найме секретарши, заказал также визитную карточку с псевдонимом и начал амурную переписку с Мартой Клиффорд, одной из ответивших на объявление. По псевдонимной карточке он получает на почте очередное письмо от Марты, встречает докучного знакомца, читает в укромном месте письмо, заходит бесцельно в церковь, заказывает для Молли лосьон (который забудет забрать), встречает еще одного знакомца (и говорит ему фразу, понятую как подсказку верной ставки на скачках) и наконец направляется в турецкие бани. Письмо Марты и скачки с мнимой подсказкой в дальнейшем войдут в число сквозных сюжетных нитей романа (письмо — эп. 8, 11, 15, 17; скачки — эп. 7, 8, 12, 15, 16, 17); такою же нитью станет самоубийство отца, о котором впервые здесь вспоминает Блум (эп. 6, 12, 15, 17).

Реальный план. Крупных биографических и жизненных соответствий эпизод не имеет, но своего рода «реальным планом» для него служат «Дублинцы»: целый выводок их героев мелькает или упоминается здесь. В Блумовой переписке с Мартой отразился эпизод небольшого флирта и переписки Джойса с цюрихской дамой Мартой Фляйшман в 1918–1919 гг… Большие скачки на Золотой кубок в Аскоте действительно происходили 16 июня.

Гомеров план. Места из «Одиссеи», отвечающие эпизодам, перестают следовать порядку, который они имеют в поэме. «Лотофагам» отвечает одно из приключений Одиссея до пребывания у Калипсо; он рассказывает о нем Алкиною в Песни IX, 82–104. Соответствие носит аллегорический характер. Лотофаги — «поедатели лотоса», одурманивающего цветка, погружающего в ленивую праздность и безвольное забытье — в наркотическое состояние, говоря современно. Джойс указывает в эпизоде целую галерею их: солдаты, одурманенные формой и муштрой, лошади на стоянке кебов, причастники в церкви, кастраты, болельщики на крикетном матче, Блум, принимающий ванну. Гомеровым мотивом, отсылающим к цветку лотоса, является и настойчивый цветочный мотив: псевдоним Блума, цветы его цейлонских фантазий, цветок в письме Марты, язык цветов и в финале «вяло колышущийся цветок» Блумова члена. Эпизод нарочито насыщен запахами, ароматами, и это тоже Гомеров мотив: следуя Берару, Джойс полагал «лотос» семитским словом, означающим вид духов. За рассказом о лотофагах у Гомера сразу идет рассказ о циклопах, но Джойс обратится к этому рассказу только в эпизоде 12.

Тематический план. Главная задача эпизода — создать настроение, атмосферу жары и лени, бесцельной праздности, безвольного автоматизма… В достижении такой цели важную роль играют форма и стиль. Здесь, пожалуй, впервые выступает очень характерный для Джойса способ письма, который он называл «миметическим», т. е. подражающим, изображающим стилем. Стиль подражает описываемому содержанию, воспринимает его качества: так, лень, передаваясь форме, влечет безвольные обрывы фраз — на предлоге, на полуслове. Далее, эпизод делает более отчетливой, объемной фигуру Блума. Конечная цель работы Джойса в романе — разложение Блума на универсальные элементы, общечеловеческие и даже космические; но, прежде чем это сделать, он представит его полно, зримо и выпукло, не хуже любого героя психологического романа. Мы видим, что Блум женолюбив, но больше в воображении, в фантазиях; по-настоящему любит музыку, хотя и не искушен в ней; трезвый скептик в делах религии. В последнем Джойс и его герой идут по стопам Карла Маркса, разрабатывая известный тезис: религия — опиум для народа.

Дополнительные планы. Как говорит нам Джойс, орган, отвечающий эпизоду, — гениталии, искусство — ботаника, химия, цвет — отсутствует, символ — евхаристия. Видна незначительная глубина этих планов: роль всего перечисленного в эпизоде поверхностна.

Эпизод был написан в Цюрихе, закончен в апреле 1918 г. и опубликован в «Литл ривью» в июле 1918 г.; при книжной публикации он прошел в 1921 г. окончательную редакцию и был заметно расширен.

Бетель — дом Армии спасения; Бет-Эль, Дом Божий (др.-евр.), святыня, где хранился ковчег завета (Суд. 20, 26).

Том Кернан — герой рассказа «Милость божия», имевший прототипом дублинца Неда Торнтона, работавшего в чайной торговле и бывшего соседом Джойса в детстве писателя.

Сад мира — «Генрих V», V, 2.

Цветы праздности… в Ботаническом саду Хрупкие растения. — Блум не великий знаток поэзии, но на всякий случай комментаторы отмечают ассоциации: «Цветы праздности» — «Часы праздности», название первого сборника стихов Байрона (1807); «Хрупкое растение» — стихотворение Шелли (1820); «Ботанический сад» — поэма Эразма Дарвина (1731–1802), деда Чарльза.

Газета Гриффита трубит… империя Венерия. — Небольшой анахронизм: о массе венериков в англ. армии писал в газете Гриффита «Шинн Фейн» Гогарти в 1908 г. Его сочные статьи, не лишенные пропагандного преувеличения, Джойс с одобрением обсуждает в письмах к брату.

Форму пожарника или полисмена. — В отличие от многих других форм, в этих король Эдуард VII (1841–1910, прав. 1901–1910) действительно не появлялся. Он был также великим мастером англ. масонов с 1874 г. до восшествия на престол.

В начале Англо-бурской войны (1899–1902), ради привлечения волонтеров, в стоявших в Дублине войсках отменили правило обязательной ночевки в казармах, и центральные улицы вечерами заполнились солдатами в поисках девиц. Мод Гонн организовала кампанию протеста и составила письмо «о постыдности для ирландских девушек общаться с солдатами врага их отечества».

Холохан по прозвищу Прыгунчик — герой рассказа «Мать», у которого «одна нога была короче другой».

Брут весьма достойный человек — «Юлий Цезарь», III, 2.

Боб Дорен — герой рассказа «Пансион».

Бэнтам Лайонс — персонаж рассказа «В день плюща».

Рай и пери — вторая глава из весьма известной поэмы Томаса Мура «Лалла Рук» (1817), повествующая о горестях пери, не допускаемой в рай.

Согласно рассказу «Милость божия», Маккой совершил «экспедицию в поисках чемоданов и портпледов» для «мнимого турне» своей жены.

«Лия покинутая» (1862) — сочиненная амер. драматургом Дж. А. Дэли (1838–1899) переделка пьесы «Дебора» (1849) нем. драматурга и писателя С. X. фон Мозенталя (1821–1877). Пьеса с сильной трагической главной ролью имела успех и в нем. и в англ. версии; ее ведущий мотив — осуждение антисемитизма, а основа сюжета — страдания еврейки Лии (Деборы), брошенной любовником-христианином и преследуемой выкрестом и негодяем Натаном. Миссис Бэндмен Палмер (1865–1917) — известная амер. актриса, 16 июня 1904 г. выступавшая в дублинском театре «Гэйети» в роли Лии, а 15 июня — в роли Гамлета. Кейт Бейтмен (1843–1917) — англ. и амер. актриса, с триумфом выступавшая в роли Лии в Лондоне, в театре Адельфи, в 1863 (а не в 1865) г. Аделаида Ристори (1822–1906) — знаменитая ит. трагическая актриса, выступавшая в роли Деборы в Вене. «Рахиль» в уме у Блума оттого, что библейская Лия — сестра Рахили. Сцена из пьесы: «Лия», III, 2, или «Дебора», II, 14.

Возможность того, что Гамлет — женщина, — либо собственная идея Блума, либо как-то донесшийся отголосок теории Эдварда Вайнинга (1847–1920), выпустившего в 1881 г. в США книгу: «Тайна Гамлета. Попытка решить старую проблему».

Магомет… не разбудить кошку — одно из известных преданий о жизни Магомета.

Язык цветов — символические значения, традиционно придаваемые распространенным цветам; тюльпаны — опасные удовольствия, незабудка — верность, фиалка — скромность, роза — любовь и красота, анемон — хрупкость или предчувствия.

Христос в доме Марфы и Марии (Лк. 10, 38–42) — сюжет многих картин (в частности, Рубенса), однако не найдено, какую имеет в виду Блум. Переход к девкам из Кума, вероятно, смешение Марии, сестры Лазаря, с блудницей Марией Магдалиной.

Дырка в стене в Эштауне — из дублинских слухов о подкупах избирателей: посредством дырки подкупаемый получал мзду в руку, не видя подкупающего; Эштаун — район в северной части города.

Лорд Айви… лорд Ардилон — братья Эдвард С. Гиннесс, граф Айви (1847–1927), и Артур Э. Гиннесс, барон Ардилон (1840–1915), совладельцы знаменитой дублинской фирмы по производству пива. Сведения Блума о них необоснованны.

Джон Конми (1847–1910) — ректор колледжа Клонгоуз Вуд, затем руководитель учебной части колледжа Бельведер, в обоих случаях — в период учебы там Джойса. Он сыграл положительную роль в жизни писателя (в частности, устроил его бесплатное обучение в Бельведере) и стал, без изменения имени, положительным персонажем в его книгах, как в «Портрете», так и в «Улиссе» (см. эп. 10, 15).

Святой Петр Клавер (1581–1654) — миссионер, служивший священником рабов-негров в Южной Америке; святой — покровитель проповеди среди чернокожих.

За обращение Гладстона… — Вильям Ю. Гладстон (1809–1898) — англ. политик, четырежды премьер-министр Англии, пользовался в Ирландии популярностью за поддержку гомруля и терпимость к католикам. Вильям Дж. Уолш, дублинский католический архиепископ, в дни предсмертной болезни Гладстона призвал паству молиться за него; об обращении в призыве не говорилось прямо, но близкие мотивы были.

Будда… в музее — статуя лежащего Будды в дублинском Национальном музее.

Се Человек (Ин. 19, 5) — слова Пилата о Христе и название картины венг. художника М. Мункачи (1844–1900), изображающей Христа в терновом венце и выставлявшейся в Дублине в 1899 г. В сентябре 1899 г. Джойс написал об этой картине небольшое эссе — один из первых его текстов на темы эстетики.

Св. Патрик (ок. 385 — ок. 461) — святой креститель и покровитель Ирландии; по преданию, пояснял триединство Св. Троицы с помощью листов клевера, ставшего позднее национальной эмблемой Ирландии.

Мартин Каннингем — персонаж рассказа «Милость божия», прототипом которого служил один из дублинских муниципальных чиновников — Мэтью Кейн, лицо известное и любимое в городе. См. Реальный план эп. 6.

Кто мой ближний? — Лк. 10, 25.

Алые ленточки — знак принадлежности к братству.

Пресные хлебы предложения (Лев. 24, 5–9, Исх. 25, 30) — жертвенные хлебы, возлагаемые на алтарь по субботам; это не то же, что маца — пресный хлеб, едомый евреями на Пасху, и не то же, что причастный хлеб христиан, но тип хлеба (пресный) всюду один, Блум прав (хотя Восточная Церковь предписывает квашеный причастный хлеб).

Хлеб ангелов — одно из символических названий евхаристии.

Чудо для крошек леденец за грошик — вариация строчки из детского стишка, герой которого король Каннибаловых островов. Таким образом, тут налицо скрытая связь с размышленьями Блума об евхаристии как поедании трупа: момент, характерный для письма Джойса и его работы с сознанием и подсознанием.

Явление в Ноке — явления Богоматери и святых, наблюдавшиеся в 1879 и 1880 гг. в деревушке Нок графства Майо на западе Ирландии.

I. N. R. I. (И. Н. Ц. И.) — Иисус из Назарета, Царь Иудейский, надпись на кресте Христовом. И. X. С. — Иисус Христос Спаситель.

В арии судьи из оперы У. Гилберта и А. Салливана «Суд присяжных» (1876) поется, что безобразная женщина может показаться пригожей, если ее увидеть «в сумерках и против света».

Непобедимые — члены «Общества непобедимых», террористической группы фениев, образовавшейся в конце 1881 г. 6 мая 1882 г. в дублинском Феникс-парке члены общества совершили убийство Главного секретаря по Ирландии лорда Кавендиша и ирл. чиновника Т. Берка, активного деятеля проводившейся властями политики подавления. Участники акта были арестованы. На процессе в феврале 1883 г. главную роль сыграли показания Джеймса (а не Дэниса) Кэри, одного из лидеров террористов, перешедшего на сторону обвинения. Кэри был городским советником и видным лицом в Дублине, имел семерых детей и слыл весьма набожным. По приговору суда ряд членов группы был повешен, а Кэри освобожден; в июле 1883 г. он с семьей отплыл под чужим именем на пароходе в Южную Африку, но на борту был опознан и убит одним из «непобедимых». Питером звали его брата, также замешанного в убийствах 6 мая. Убийство было крупным политическим и историческим событием, и «Улисс» не раз возвращается к нему.

Согласно канону евхаристии, причастная чаша в заключение ополаскивается вином и содержимое выпивается иереем.

В католическом обряде причастники получают только причастный хлеб, причастное же вино предназначается лишь иерею. Поэтому Блум уподобляет причастное вино древнееврейским «хлебам предложения» (см. выше), что также предназначались для священника.

«Stabat mater» — знаменитый католический гимн XIII в., многократно положенный на музыку. Д. Россини (1792–1868) написал свою музыку в 1842 г., в апреле 1904 г. гимн с этой музыкой исполнялся в Дублине. Кто тот человек — начало третьей строфы гимна.

Проповедь отца Бернарда Вохена. — Б. Вохен (1847–1922) — знаменитый иезуитский проповедник, прототип отца Пэрдена в рассказе «Милость божия». Джойс писал брату 18 окт. 1906 г.: «Отец Бернард Вохен сейчас самая занимательная фигура в Англии. Каждый раз, видя его имя, ждешь какой-нибудь несуразности» (ср. эп. 10).

«Семь последних слов Нашего Спасителя на кресте» — оратория ит. композитора Саверио Меркаданте (1795–1870).

Двенадцатая месса Моцарта. «Gloria». — Под именем «Двенадцатой мессы», а также «Глории» в XIX в. было известно и популярно сочинение, принадлежность которого Моцарту была затем отвергнута. Имеется истинная Двенадцатая месса, но Блум, вероятно, имеет в виду первую.

Блаженный архангеле Михаиле… — вторая из заключительных молитв в конце мессы, читаемых не по-латыни.

Проблеск луны — «Гамлет», 1, 4.

Младший из сыновей королевы Виктории, Леопольд, герцог Олбани (1853–1884), страдал гемофилией; хрупкость его здоровья и редкая странная болезнь вызывали толки.

Эх, башки мы им открутим… — вариация строки из ирл. песни «Эннискорти» Роберта Мартина.

Ищет в потоке жизни наш взгляд… — вариация строки из арии Дона Хозе во втором акте оперы «Маритана» (1845) ирл. композитора Вильяма В. Уоллеса (1813–1865).

Сие есть тело мое — Лк. 22, 19.

«Отец тысяч». — Выражение построено, исходя из «матери тысяч», названия известного в Ирландии стелющегося цветочного растения.

Сюжетный план. 11 часов утра. В Сэндимаунте, юго-восточном пригороде Дублина, от дома Падди Дигнама, скончавшегося школьного товарища Блума, отправляется траурный кортеж, следующий на католическое кладбище Проспект в Гласневине, за северной окраиной города. Первая половина эпизода — дорожные беседы. Затем следуют заупокойная месса и похороны. Блум покидает кладбище в одиночестве, у самого выхода столкнувшись с давним знакомым, Ментоном, и встретив у него весьма недружелюбный прием.

Реальный план. В последний свой период на родине Джойс присутствовал на похоронах в Гласневине трижды, на похоронах брата (март 1902 г.), матери (август 1903 г.) и Мэтью Кейна (13 июля 1904 г.). Больше всего в «Аиде» отразилось последнее событие: «Структура и ядро эпизода определяются похоронами Мэтью Кейна» (Р. М. Адамс). На этих похоронах было множество персонажей «Улисса», как названные в «Аиде», так и другие (в частности, Альфред Хантер, первый прототип Блума). Под собственными именами в эпизоде действуют хулимый ростовщик Рувим Дж., отпевающий священник Коффи (в переводе — Гробби), смотритель кладбища Джон О’Коннелл, Джон Генри Ментон, бегло упоминаются многие другие — Крофтон, Дэн Доусон, Джеймс Макканн (отличный от кредитора Стивена в «Несторе»), Сеймур Буш, Луис Берн, Майор Гэмбл, олдермен Хупер. Еще ряд персонажей имеют прототипов: Мартин Каннингем (в его лице Мэтью Кейн едет на собственные похороны), Джек Пауэр, Саймон Дедал (Джон Джойс, отец писателя), Том Кернан. И, как всегда, реальна и очень точна топография.

Гомеров план. Эпизоду соответствует Песнь XI: Одиссей нисходит в Аид, чтобы выслушать пророчества Тиресия. Но соответствие довольно поверхностно; банальная параллель: посещение кладбища — снисхождение в Аид, — мало достигает углубления. В существе своем Блумово нисхождение не напоминает Одиссеева, а Джойсов загробный мир мало имеет общего с Гомеровым. Но сущностная чуждость прикрыта большим числом внешних сближений. Автор указывает для эпизода обширный набор Гомеровых прообразов. Дигнам — Эльпенор (новопреставленный соратник Улисса, первым встречаемый им в Аиде), Мартин Каннингем — Сизиф, отец Гробби — Цербер, смотритель кладбища — Аид, Дэниэл О’Коннелл — Геркулес, Парнелл — Агамемнон, Ментон — Аякс (враждебный Улиссу, не отвечающий на его «миротворное слово»); другая схема добавляет еще сюда, без привязки к персонажам: Эрифилу («злодейку жену, гнусно предавшую мужа», XI, 326–7), Ориона, «Лаэрта и т. д.», Прометея, Тиресия, Прозерпину, Телемака, Антиноя. Приложив воображение, можно и их вместить в эпизод: скажем, если смотритель — Аид, то его жена, мелькающая в мыслях Блума, — Прозерпина, Орион — погонщик скота, встречаемый процессией по пути; Прометей — один из тех, что «шныряют, разыскивая свои печенки»… Но в целом связь всех прообразов с романом довольно условна: чаще всего соответствие прообраза с персонажем заключается в какой-то одной черте и заведомо не охватывает всего контекста, всех отношений. Имеется также топографическое соответствие, четыре реки Аида, что минует корабль Улисса (X, 513–4), — это река Доддер, Большой и Королевский каналы и Лиффи, которые минует траурная процессия. Там и сям рассеяны небольшие отсылы: «танталовы кружки» у Мэта Диллона, «пирожки, собачья радость», продаваемые у входа на кладбище и явно изображающие «сладкую лепешку с травою снотворной» (Энеида, VI, 417), бросаемую Церберу. Как видно из последнего, вся эта система античных соответствий не ограничена Песнью XI и даже вообще Гомером. На стадии корректур Джойс добавил в описание пути кортежа, как тени великих усопших, статуи: Филипа Крэмптона (1777–1858), знаменитого хирурга, революционера Вильяма Смита О’Брайена (1803–1864), Дэниэла О’Коннелла, деятеля национального движения Джона Грея (1816–1875) и адмирала Нельсона. За этим — вариация на общую тему эпизода: весь Дублин тоже можно видеть как большое кладбище, и, по Блуму, «дом ирландца — его гроб».

Тематический план. Разумеется, центральная тема — смерть. Тема раскрывается сильно и необычно (хотя отчасти читатель подготовлен: в эп. 4, 5 уже видны были трезвая приземленность Блума и тяга Джойса к телесному, физиологическому). Аид Гомера — мир душ усопших; Аид Джойса — мир их тел: трупов. Вся духовная сторона темы, вся мистика и метафизика смерти отсечены; но удел тел развернут с редкою яркостью. На поверку это не так далеко от католической традиции: жуткий облик телесной смерти — классическая средневековая тема плясок смерти, danse macabre, — только в традиции, конечно, тема дополнена и духовною стороною. Отрицание последней — активная позиция и Джойса, и Блума. Загробный мир, «тот свет» в романе — предмет насмешливой пародии: он фигурирует тут как обыгрываемая Блумом опечатка в письме Марты (эп. 5). Минорности главной темы отвечает и то направление, в котором развивается образ Блума в «Аиде». Здесь довершается богатый список его внутренних проблем, ущербностей и ущемлений: неверность Молли и как бы вытеснение его с места хозяина и главы дома (общий с ситуацией Стивена мотив захвата, узурпации), смерть Руди и лишенность сына (эп. 4), самоубийство отца (эп. 5) и, наконец, теперь — тема собственной смерти, национальная ущемленность как еврея, влекущая положение маргинала, аутсайдера в обществе (в карете все называют друг друга по именам, но его — по фамилии!) и, в заключение, презрительный прием от Ментона. Все это Блум встречает с безгневною отрешенностью, почти жертвенностью — и так намечается второе важнейшее соответствие его образа. Как со Стивеном, помимо античного, прочно соединен еще и второй прообраз, Гамлет, так и для Блума, кроме Улисса, автор имеет в виду еще и другую параллель — Христа.

Дополнительные планы. По схемам Джойса, орган, отвечающий эпизоду, — сердце («Удар. Сердце» — смерть Дигнама и Парнелла, род смерти, что все время в уме у Блума), искусство — религия, символ — смотритель кладбища, цвета — белый и черный.

Первый зародыш «Аида» в прозе Джойса — описание похорон Изабеллы, сестры героя и автора, в «Герое Стивене». Эпизод был написан в Цюрихе, завершен в мае 1918 г. и впервые опубликован в сентябре 1918 г. в «Литл ривью». В 1919 г. он был также опубликован в «Эгоисте». При книжной публикации автор в 1921 г. расширил текст приблизительно на четверть.

Молли и мисс Флеминг стелют ложе. — Блум вспоминает смерть Руди. Миссис Флеминг, служанке Блумов (см. также эп. 18), дана фамилия служанки Джойсов в Дублине.

Хороший старый обычай — следование похоронной процессии через центр города, как бы последнее прощание усопшего с ним.

Верный Ахат — спутник и друг Энея (Энеида, 1, 188; в р. п. 187).

Вошка-сикушка — принадлежащая Джону Джойсу вариация «крошки-резвушки» (эп. 3), как называл Вилли Мерри свою маленькую дочку.

То мудрое дитя, что узнает отца — популярное выражение, известное во многих вариациях, напр. в «Венецианском купце»: «Тот мудр отец, что узнает свое дитя» (II, 2); в «Одиссее» Телемак говорит: «Ведать о том, кто отец наш, наверное, нам невозможно» (I, 215).

Игнатий Галлахер — персонаж рассказа «Облачко», имевший своим прототипом дублинского журналиста Фреда Галлахера; см. также эп. 7.

Я тыл ему коленом почешу — «Генрих IV», часть II, II, I.

Питер Пол Максвайни — родственник Джойсов, богатый купец, в галантерейной торговле которого работал некоторое время отец Оливера Гогарти.

Итонская курточка — детский костюм по образцу формы учеников знаменитой аристократической школы в Итоне.

Не содейте зла — так называли Ричмондскую тюрьму в Дублине, по надписи над ее входом.

Джо Хайнс — персонаж рассказа «В день плюща»; см. также эп. 7, 12. Его фамилия, от ирл. eidhean, плющ, — в соответствии с образом: в рассказе, как и в романе, он — пылкий патриот и почитатель Парнелла.

Падди Леонард — персонаж рассказа «Личины»; см. также эп. 8.

«Стриженый паренек» — популярная ирл. песня о восстании 1798 г., на слова Кэролла Малоне (псевдоним поэта У. Б. Макберни, ок. 1844 — ок. 1892). См. эп. 11.

Дэн Доусон — дублинский торговец-булочник и политический деятель, лорд-мэр Дублина в 1882 и 1883 гг.; в 1904 г. служил в налоговом ведомстве.

Маленький Цветок — прозвание св. Терезы из Лизье (1873–1897), которая в 1904 г. была еще не канонизирована, но уже широко чтима.

Юджин Стрэттон — сценический псевдоним Юджина Рулмена (1861–1918), амер. эстрадного артиста, белого, но работавшего под негра, в черном гриме и с негритянским репертуаром.

«Лилия Килларни» (1862) — опера англ. композитора Джулиуса Бенедикта (1804–1885) на сюжет популярной ирл. драмы Дайона Бусико «Коллин бон» (Девушка с красивыми волосами, ирл.).

«Бристольские забавы, или Ночь на море» (1882, 1887) — популярная комедия Генри К. Джаррета, шедшая 16 июня 1904 г. в театре «Гэйети» вместе с выступлением Юджина Стрэттона.

Мэри Андерсон (мадам де Марано) — актриса, выступавшая 16 июня 1904 г. в концертном зале Ольстер-холл в Белфасте.

Джон Маккормак (1884–1945) — знаменитый ирл. тенор. Желая похвастать своим мужем, Нора Джойс говорила: «Однажды он пел в одном концерте с самим Маккормаком!»

Томас Фаррелл (1827–1900) — ирл. скульптор, автор статуи Смита О’Брайена.

О’Каллахан — герой пьесы-фарса «Последние деньки» (1839) амер. драматурга Вильяма Б. Бернарда (1807–1875).

Крофтон — персонаж рассказа «В день плюща» и реальное лицо, сослуживец Джона Джойса по дублинскому Налоговому ведомству.

Из колена Рувимова — Чис. 1, 21; это выражение часто применяют к Иуде Искариоту. Имеется в виду описываемый и обсуждаемый ниже Рувим Дж. Додд, дублинский юрист и ростовщик, который, в частности, ссужал Джона Джойса. История с его сыном реальна и рассказана близко к фактам, однако произошла в 1911 г. Додд не был евреем и не имел столь одиозной репутации; его образ в романе — плод отношения к нему в семье Джойсов. Когда, по выходе «Улисса», этот эпизод читался по англ. радио, сын Додда подал на Би-би-си в суд за клевету.

Слоновника Элвери — «Дом Слона», здание торгового дома Элвери.

Варавва в воду! — Возможно, Саймон имеет в виду судьбу главного героя пьесы К. Марло «Мальтийский еврей» (1589): предатель и негодяй Варавва гибнет в котле с кипящей водой.

Отец Мэтью — процессия проезжает его статую — преподобный Теобальд Мэтью (1790–1861), знаменитый поборник трезвости в Ирландии.

Растрясут его кости… Всему свету чужой — рефрен весьма мелодраматической песни «Поездка горемыки» Томаса Ноэля.

В расцвете жизни мы объяты смертью — из англиканской заупокойной мессы.

На Шекспира похож. — «Друзья… находили, что он похож на Шекспира» («Милость божия»).

Находят на дне реки — реминисценция смерти Офелии в «Гамлете» (IV, 7).

Жена у него жуткая пьянчужка. — Жена Мэтью Кейна страдала алкоголизмом, что Джойс передал и жене Мартина Каннингема в рассказе «Милость божия».

На Востоке слыву — из англ. оперетты «Гейша» (1896) С. Джонса.

Кубок Гордона Беннета — с 1900 г. ежегодные международные автомобильные гонки, организованные американцем Джеймсом Гордоном Беннетом. В апреле 1903 г. Джойс брал интервью для газеты у одного из участников этих гонок, проходивших вблизи Дублина; они отразились в рассказе «После гонок», а также в диалоге студентов в конце эп. 14.

Не видали Келли? — амер. версия англ. песенки на ирл. тему «Келли с острова Мэн» (1908).

Марш мертвых из «Саула» — марш из части III оратории Г. Ф. Генделя «Саул» (1739).

Этот старый негодник Антонио… — строка в одном из вариантов песенки про Келли.

Миссис Риордан — персонаж «Портрета художника в юности», где ее называют Дэнти. Ее прототип — миссис Харн Конвей, гувернантка в семье Джойсов в детские годы писателя, Дэнти — ее домашнее прозвище, от «аунти», тетушка, и по созвучию с Данте. В «Улиссе» она — общая знакомая Стивена и Блума (см. эп. 12, 17, 18).

Ростбиф для старой Англии — название и рефрен старой англ. песни.

Плавание на «Бугабу» — сатирическая баллада Дж. П. Руни о плавании на барже с торфом.

Джеймс Макканн (ум. 12 февраля 1904 г.) — глава совета директоров Компании Большого канала.

Дом Бороиме — название трактира, в честь Брайена Бороиме (или чаще Бору) (926–1014), короля Мунстера (с 978); верховного короля Ирландии (с 1002), знаменитого воителя, одержавшего важную победу над норманнами в битве при Клонтарфе (1014). Как писал Джойс, «Кровопролитная победа Брайена Бору над ордами северян положила конец скандинавским набегам» (1907); в «Улиссе» он упоминается многократно.

Фогарти — персонаж рассказа «Милость божия», приятель Тома Кернана.

Хоть скрылся из глаз, но для памяти дорог — из песни «Для памяти дорог» (1840) на слова Дж. Линли.

Там был убит Чайлдс. — Убийство Томаса Чайлдса, старика 76 лет, произошло 2 сентября 1898 г. В убийстве был обвинен брат убитого, однако Сеймур Буш, его адвокат, добился на суде его оправдания.

Пусть лучше девяносто девять… — парафраза положения англ. правоведа Вильяма Блэкстоуна (1723–1780): «Пусть лучше десять виновных ускользнут, чем один невиновный пострадает»; также реминисценция Лк. 15, 7.

Запущенный сад — «Гамлет», I, 2.

Темные тополя… — Абзац перекликается с описанием царства мертвых, открывающегося Энею: «Вяз посредине стоит огромный и темный… толпой теснятся тени… рой бестелесных теней» («Энеида» IV, 282 сл.; пер. С. Ошерова).

Хоть мертвый, а поспел раньше — аллюзия на слова Одиссея Эльпенору (XI, 57–58).

Из ворот выходили… Рыбье лицо, бескровное, синее. — Абзац — близкое повторение эпифании XXI, написанной в конце 1903 г. В «Герое Стивене» она входит в описание похорон Изабеллы, но в истоке — образ с похорон матери (авг. 1903 г.).

Артейн — здесь: приют для нуждающихся детей в местечке Артейн под Дублином.

Тодд — фирма «Тодд, Бернс и К°» по торговле тканями и обувью.

Вдовство больше не в чести… — Королева Виктория (1819–1901, прав. 1837–1901) до конца жизни подчеркнуто соблюдала траур по мужу, принцу Альберту, скончавшемуся в 1861 г. Соответственно, тема вдовства и траура в Англии весьма приелась.

Фрогмор. — Для принца Альберта построен был мавзолей во Фрогмор Лодж, вблизи Виндзорского замка; там же была поздней похоронена Виктория.

В сердце сердца — «Гамлет», III, 2.

Из дверей появился служка… — В следующем далее «остраненном» описании христианской службы довольно вероятно влияние знаменитого толстовского описания в «Воскресении» (ч. I, гл. 39).

А кто будет нам читать? Каркнул ворон: я опять — вариация детского стишка.

Дюжие (или «мускулистые») христиане — движение в англиканской церкви во 2-й пол. XIX в., утверждавшее важность телесного здоровья и физического развития для христианской религии и морали. В «Герое Стивене» упоминается нашумевший спор в начале 60-х годов между защитником этого движения Чарльзом Кингсли (1819–1875) и кардиналом Ньюменом.

Мервин Браун — дублинский органист и учитель музыки.

Св. Верберга (VII в.) — из сонма англ. святых подвижниц. В дублинской церкви Св. Верберги (XII в.) — один из лучших органов на Британских островах.

Сердце Дэниэла О’Коннелла, умершего в Италии на пути из Рима, было погребено в церкви Св. Агаты при Ирландском колледже в Риме; тело же захоронено на кладбище Проспект в Дублине.

Ирландская Церковь — ирл. ветвь англиканской церкви со службой по-английски. Том Кернан, согласно рассказу «Милость божия», некогда перешел из этой церкви в католичество, но сохранил, как видим, предпочтение к ней.

Я есмь воскресение и жизнь — Ин. 11, 25.

Лазарь! иди вон — слова Христа, воскрешающего Лазаря (Ин. 11, 43).

Тройская мера — мера веса для драгоценных металлов.

Хабеат корпус. — Блум слегка изменяет форму «habeas corpus», да имеешь тело (лат.), правовой принцип неприкосновенности личности. Лат. формула — первые слова закона, принятого в Англии в 1679 г.

И в седых волосах уж блестит серебро — абсурдная вариация названия песни «В золотых волосах уж блестит серебро».

Когда скрипят гроба — «Гамлет», III, 2.

Любовь среди могил. Ромео — реминисценции стихотворения Р. Браунинга «Любовь среди руин» (1855), а также финальной сцены «Ромео и Джульетты».

Стоя? — В Ирландии в древности был обычай хоронить королей и вождей стоя и в боевом облачении.

Майор Гэмбл — смотритель дублинского протестантского кладбища на Иеронимовой Горе.

Единственной историей с обвинениями евреев в ритуальных убийствах в Европе начала XX в. было дело Бейлиса (1913). Поэтому, заставляя Блума думать не о ритуальных убийствах вообще, а о какой-то конкретной истории, Джойс совершает анахронизм.

Мотыльки смерти — бабочка «мертвая голова».

De mortuis… — Блум сливает вместе лат. афоризм De mortuis nil nisi bene («О мертвых ничего, кроме доброго») и юридическую формулу nisi prius («если не было предшествующего [судебного рассмотрения]»), употребляемую при рассмотрении гражданских исков в суде присяжных.

Днесь Цезаря пришли мы хоронить — «Юлий Цезарь», III, 2.

Мартовские или июньские иды — мартовские иды, по сбывшемуся предсказанию, время гибели Цезаря; июньские иды — время смерти Дигнама.

О бедный Крузо Робинзон — популярная песенка.

Положите меня в родной земле — из баллады «Стриженый паренек».

Горсточку глины… в одном гробу — детали евр. похоронных обрядов.

Дом ирландца его гроб — вариация поговорки: «Дом англичанина его крепость».

Никогда не увидишь мертвого осла — ирл. поговорка (часть).

Стыд смерти… уехал. — Мысль о стыде смерти Джойс развивает подробней в статье о Дефо, говоря о его кончине. Там, в частности, читаем: «Старый лев уходит в удаленное место, зачуяв последний час. Он чувствует ужас к своему изнуренному, убогому телу и хочет умереть там, где ни один взгляд его не увидит. И так же иногда человек, рожденный в стыде, сжимается от стыда смерти и не хочет доставлять другим скорбь зрелищем того непристойного явления, каким природа, саркастически и брутально, обрывает жизнь человеческого существа».

Им хочется света. — Здесь у Блума возможна реминисценция предсмертных слов Гете: «Света, больше света!», а у Джойса — аллюзия на строку Песни XI: «Ты же на радостный свет поспеши возвратиться» (XI, 223).

Заберите подушку и пусть кончается на полу — реминисценция сцены смерти старика-крестьянина в романе Золя «Земля».

«Ужель никогда не увижу тебя?» — вариация слов из арии Эдгара в трагическом финале оперы Г. Доницетти (1797–1848) «Лючия ди Ламмермур» (1835), по роману Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста».

День плюща отмирает. — 6 октября, в день смерти Парнелла, его сторонники носили в петлице листок плюща как символ верности его памяти. Для Джойса этот день был весьма значим: он посвятил ему рассказ, а хлопоча о несостоявшейся публикации «Дублинцев» в 1912 г. (см. «Зеркало», эп. 3), настаивал, чтобы книга вышла 6 октября.

Поля скорби — у Вергилия один из образов Аида — «ширь бескрайних равнин, что полями скорби зовутся» (Энеида, VI, 441).

Чарли, ты моя душка — название шотл. народной песни в честь Чарльза Стюарта, «доброго принца Чарли», претендента на англ. трон (1720–1788).

Могила вождя — имеется в виду Парнелл.

Старой Ирландии рук и сердец — из ирл. патриотической песни.

Эклогия на сельском кладбище — знаменитая «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751) англ. поэта Томаса Грэя (1716–1771).

Божий надел — английское, стало быть протестантское, прозвание кладбища.

Святое Сердце — эмблема культа Сердца Иисусова, утвердившегося в католической церкви главным образом на основе видений св. Маргариты Марии Алакок (1647–1690, канонизир. 1920), фр. монахини ордена визитандинок.

Птицы слетались бы… — Смешивая Аполлона с Апеллесом, Блум вспоминает историю, которая относится к тому же не к Апеллесу, а к более древнему художнику Зевксису (V в. до н. э.). Зевксис так живо нарисовал плоды, что птицы слетались их клевать; тогда он нарисовал мальчика с плодами, и птицы слетались вновь, Зевксис же сказал в гневе, что, если бы он нарисовал мальчика столь же хорошо, как и плоды, птицы его испугались бы (Плиний Старший. Естественная история, кн. XXXV, разд. 36).

Сколько их! — мотив Данте (Ад, III, 55–57).

Безвестный Роберт Эмери по созвучию напомнил Блуму про ирл. революционера Роберта Эммета (1778–1803), вождя неудачного восстания 1803 г. Эммет был подвергнут жестокой казни с обезглавливанием и повешением, и о месте его захоронения, неизвестном и до сих пор, ходили легенды. См. эп. 10, 11, 12.

«Путешествия по Китаю» — книга на полке у Блума (см. эп. 17).

Башня молчания — в религии парсов — зороастрийцев принято оставлять тела усопших наверху особых башен, где они становятся добычей птиц.

Похороны миссис Синико — в рассказе «Прискорбный случай» описана смерть миссис Синико, попавшей под поезд.

Сюжетный план. 12 часов дня. (Джойсово растяжение времени начинает становиться заметным: разумеется, час на весь «Аид», с его процессией через весь город, церковной службой и похоронами, а затем еще и на возвращение Блума в центр — абсолютная нереальность.) Мы видим рекламного агента за работой. Блум — в редакции газет «Фримен» и «Ивнинг телеграф», для которых он добывает рекламные объявления. На сей раз он занят рекламой виноторговца Ключчи, то уходя, то возвращаясь в редакцию (где он вновь — аутсайдер, а не равный участник компании и беседы). В конце мы оставляем его с очередным унижением и очередной проблемой: редактор грубо его отшил, и с рекламой возникли затруднения. В отсутствии Блума в редакцию заходит Стивен с письмом Дизи (эп. 2); получив жалованье, он приглашает всех выпить. По дороге Стивена видит Блум — как и в «Аиде», на расстоянии, — а Стивен рассказывает сочиненную им небольшую историйку, «Притчу о сливах».

Реальный план. Разумеется, редакция «Фримена» — реальное и известное место в Дублине. Джойсовы наблюдения за ее жизнью относятся в основном к его первому возвращению в Ирландию в 1909 г.; и прототипом редактора Майлса Кроуфорда является Пэт Мид, что был редактором именно в этот период (в 1904-м он был заместителем редактора). Соответствие образа и прототипа почти буквально, разве что Мид был сдержанней и корректней в своих речах. И он, и все сотрудники крепко попивали. По обыкновению, ряд персонажей сохраняет и реальные имена прототипов. В самом начале эпизода нас встречает дядюшка автора Джон Мерри, работавший в редакции и известный как «Рыжий Мерри». (Джон Мерри раздвоился в романе: оставшись под собственным именем, он также стал Джоном Гулдингом, братом Ричи, упоминаемым в эп. 3, 10.) За ним следуют Ратледж, Дэви Стивенс — «королевский гонец» (получивший прозвище за свой бойкий разговор с королем Эдуардом при его визите в Ирландию в 1903 г.), Вильям Брайден, Наннетти — все как в жизни. Прототип «профессора» Макхью — колоритная дублинская фигура Хью Макнил, преподаватель древних и новых языков и завсегдатай редакции.

Гомеров план. Эпизоду отвечает начало Песни X (1–75), где Одиссей рассказывает Алкиною о своем посещении Эолии, «плавучего острова», где обитает бог ветров Эол с обширным инцестуальным семейством: шесть сыновей Эола — мужья его шести дочерей. Отправляясь с острова, Одиссей получает от Эола «мех с заключенными в нем буреносными ветрами» и благополучно достигает берегов родины; но в последний момент спутники Одиссея развязали мех, и вырвавшиеся ветры снова умчали корабли в море. Соответствие весьма аллегорично и риторично: пресса, где обитают все ветры общественного мнения, — остров Эола. Сам же царь Эол — редактор, Майлс Кроуфорд. Подкрепление этой параллели — в его отношениях с Блумом, Улиссом: Блума, уходящего из редакции, Майлс провожает дружественным возгласом, но при возвращении резко отталкивает его, как и Эол вернувшемуся Улиссу «ответствовал с гневом: Прочь, недостойный!» (X, 71–72). В качестве еще одной Гомеровой параллели сам Джойс указывает: журнализм — инцест. Гомерову связь также выражают не аллегорические, а физические ветры (сквозняки, циклоны, дыхания, дуновения…), коими Джойс усиленно начинил эпизод, добавив при книжной публикации еще новую их порцию. И наконец, приключение Улисса несет мотив «неудачи в последний момент», «крушения перед самой целью» — и этот мотив заметно выражен в эпизоде: реклама у Блума сорвалась на последней стадии, О’Моллой подавал большие надежды, Моисей умер уже в виду обетованной земли.

Тематический план. В линиях Блума и Стивена продолжаются уже известные темы: еврейство Блума, его проблемы, афронты; тема призвания и творчества у Стивена (мелькает, в частности, оппозиция: путь художника — путь журналиста, значимая для Джойса). Но главная нагрузка «Эола» не здесь, а в тех разговорах, что ведутся в редакции. В них видна стержневая тема, и это — историческая судьба Ирландии. Ключ к решению темы — формула, которой сам Джойс определил смысл эпизода: «ирония победы» или «обманчивость превосходства». Возникают исторические параллели: Ирландия и ее победительница Англия соотносятся между собой как Греция и Рим, как Древний Израиль и Древний Египет. Через эти параллели и раскрывается формула Джойса: их общее содержание — антиимперская идея, псевдопобеда грубой мощи грозных империй над хрупким духовным началом, дело которого всегда — «обреченное предприятие».

Не менее этого идейного стержня важны задачи стиля и формы. Ведущая роль их оправданна: мы в царстве прессы, а орудие прессы — искусство слова и речи. Акцентируя эту роль, Джойс при переработке эпизода ввел в него, впервые в романе, ведущий прием: стиль кратких репортажей, снабженных газетными шапками (характер шапок меняется от более сдержанных в начале к более крикливым, «желтым»). Кроме того, на всем протяжении эпизода в нем специально демонстрируется искусство риторики, приводятся образчики красноречия. Ирландцы слывут говорливой нацией, и риторика здесь развита и ценима; ей также отводит немало места иезуитская школа, которую прошел Джойс. Комментаторы составили общий свод, показывающий, что в «Эоле» присутствуют все без исключения фигуры и приемы речи, известные в классических руководствах.

Дополнительные планы. Орган, отвечающий эпизоду, — легкие (тема ветра близка к теме дыхания, и Джойс специально вводит во многих местах дыхательный двоичный ритм: вдох — выдох, вход — выход, тезис — антитезис… — письмо дышит); искусство — риторика, разумеется; символ — редактор; цвет — красный.

Эпизод был закончен в августе 1918 г. и опубликован в «Литл ривью» в октябре 1918 г. При подготовке книжного издания, как уже упомянуто, он был существенно изменен, получив иной стиль.

Колонна Нельсона — копия колонны на Трафальгар-сквер в Лондоне, венчаемой статуей адмирала Нельсона. В 1966 г., в годовщину Пасхального восстания, была взорвана террористами.

Е. R. — Edward Rex, король Эдуард (лат.).

Вильям Брайден (1865–1933) — издатель газеты «Фрименс джорнэл» в 1892–1916 гг.

Марио, тенор — Джованни Матео Марио, кавалер ди Кандиа (1810–1883), знаменитый ит. тенор; не выступал на сцене с 1871 г., когда Блуму было 5 лет.

«Марта» (1847) — опера нем. композитора Фридриха фон Флетова (1812–1883). Приводимые строки — из арии Лионеля в акте IV.

Спина… возносилась… жир, шея… один из наших спасителей — картинка — «кадр» подъема Брайдена по лестнице, данная в снижающе-ироническом взгляде Блума, — прямое совпадение с кадром подъема «спасителя отечества» Керенского по лестнице Зимнего дворца в «Октябре» Эйзенштейна. Это — прием, именуемый в поэтике кино «интеллектуальной монтажной фразой». Сама же вербальная, тем самым звуковая передача зрительного образа, «переложение из зримого в слышимое» (Джойс), и здесь, и всюду в «Улиссе» отличное от простого описания образов, также близко к кинотехнике, которую Эйзенштейн называл «вертикальным монтажом».

Наннетти, Джозеф Патрик (1851–1915) — ирл. (ит. происхождения) типограф и политик, член парламента, лорд-мэр Дублина в 1906–1907 гг.

Сообщение о смерти королевы Анны (1665–1714, прав. 1702–1714) появилось в лондонском журнале «Зритель» Дж. Аддисона с большим запозданием, и фраза «Королева Анна скончалась» стала пословичным выражением, обозначающим устаревшую новость.

К. О. К. — К(ое-что) О К(умирах) — название небольшого еженедельника светской хроники, которое Блум расшифровывает по-своему.

Длинный Джон Феннинг — эпизодический персонаж рассказов «В день плюща» и «Милость божия», где он описан как заправила выборных кампаний, «делатель мэров». В «Улиссе» он — главный инспектор полиции Дублина и колоритная эпизодическая фигура (эп. 10–12, 15), в реальности у него имелся близкий прототип, с той же должностью и тем же прозвищем, однако другой фамилией — «Длинный Джон» Клэнси.

Дом Ключей — название нижней палаты парламента острова Мэн, который пользовался самоуправлением; два скрещенных ключа — эмблема Дома Ключей.

Боллсбридж — местечко близ Дублина, где в августе устраивались конные выставки.

Иудейский багаж Блума. Хаггада (наставление, др.-евр.) — книга с описанием обрядов и священными текстами праздника еврейской пасхи (Пессах). Предпоследняя фраза в службе кануна Пессаха: «Даруй нам, чтобы на будущий год могли быть в Иерусалиме». Исход евреев из Египта — центральная тема текстов Хаггады. В текст, говорящий о том, что «вывел нас Господь из Египта, из дома рабства» (Исх. 13, 14), Блум вносит диаметральное искажение: «в дом рабства» — навеянное, разумеется, последующей историей евреев. Шема… Элоим — Слушай, Израиль: Господь, Бог наш (Втор. 6, 4) — начало центральной молитвы иудеев «Шема», выражающей их единобожие. Нет, это другая. — Блум вспомнил, что Шема не входит в службу Пессаха. Потом о двенадцати братьях, сыновьях Иакова. — В службе кануна Пессаха говорится: «Иаков и дети его ушли в Египет», а в конце Хаггады — о двенадцати коленах Израилевых, что пошли от сыновей Иакова. И потом ягненок… — песнопение — притча «Один козленок», заключающее службу Пессаха и трактуемое как утверждение закона возмездия (о котором — далее в эпизоде).

Эрин, зеленый самоцвет… — выражение в стиле популярных риторических формул об Ирландии, перекликающееся также со строкой Шекспира об Англии («Ричард II», II, 1).

И Ксенофонт… на море — парафраза строк Байрона из «Дон Жуана» (Песнь 3, 86): «Холмы глядят на Марафон / А Марафон — в туман морской» (пер. Т. Гнедич). Греч. историк Ксенофонт (ок. 434 — ок. 354 до н. э.), разумеется, не участвовал в битве при Марафоне (490 г. до н. э.).

Чаттертон, Хеджес Эйр (1820–1910) — видный ирл. политический деятель, вице-канцлер Ирландии.

Ленехан — герой рассказа «Два рыцаря», имевший своим прототипом Майкла Харта, одного из приятелей Джона Джойса.

Габриэл Конрой — герой рассказа «Мертвые».

Луна… Он забыл «Гамлета». — Понятно, что словеса Дэна требуют и «луны» (которая и появится), но связь с «Гамлетом» неясна, и сначала в рукописи Джойса стояло: «Он забыл луну». Со стилем булочника перекликаются разве что пышности Горацио: «Феб в пурпуровой одежде / Идет на холм по жемчугу росы» (I, I; пер. А. Кронеберга).

Везерап — один из сослуживцев Джона Джойса.

Самозваный помещик — авантюрист Фрэнсис Хиггинс (1746–1802), мелкий дублинский клерк, который обманом, выдав себя за помещика, женился на состоятельной даме. За это он был посажен, но поздней стал удачливым дельцом, хозяином игорных домов, стукачом и владельцем «Фрименс джорнэл», где чернил ирл. националистов.

Ополчение Северного Корка — отряды, известные прежде всего участием в подавлении восстания 1798 г., отнюдь не победоносные и снискавшие себе славу жестокости и трусости. Вопли редактора по содержанию — бессмыслица («Начало белой горячки»). Никакой связи между Северным Корком и испанскими офицерами нет. В Огайо в 1755 г. происходили неудачные бои англичан с французами, причем англ. части прежде стояли в Корке и пополнялись, в частности, из ополчения Северного Корка.

Кретик — критский (греч.), в античной метрике стопа из одного краткого слога между двумя долгими, что отвечает англ. произношению: О-гай-о.

Дело о канадском мошенничестве — слушалось в дублинском суде 17 июня 1904 г. Аферист, известный под именами Шапиро, Спаркс и Воут, сулил своим жертвам (в числе коих был некто Зарецкий) проезд в Канаду за полцены. См. также эп. 12.

Мы вексфордские парни — из баллады о восстании 1798 г. «Вексфордские парни» ирл. врача и поэта Р. Дуайера Джонсона (1830–1883).

Перед тобою весь мир. — Хотя фраза довольно обычна, комментаторы склонны видеть здесь аллюзию на последние строки «Потерянного рая» Мильтона, об Адаме и Еве после изгнания из Эдема.

Падди Хупер, Джек Холл — дублинские журналисты.

Да, мощь и слава… — из арии кастильского короля в акте III оперы «Роза Кастилии» (1857) ирл. композитора М. У. Уолфа (1808–1870).

Брикстон — рабочий пригород Лондона, название которого стало символом убогой и неестественной городской жизни, лишенной корней и смысла.

Величие, чье имя — Рим. — В стихотворении Эдгара По «К Елене» (1831) есть строки: «…Ко славе, имя чье — Эллада, / К величию, чье имя — Рим».

О Риме имперском, императорском, императивном. — Ср. в «Герое Стивене»: «Греческое искусство, — объявил Хилан, — не принадлежит какому-то времени… Оно является имперским, императорским, императивным».

Отрадно… Иегове — свободная вариация библейских мотивов (ср., напр., Быт. 12, 7; Мф. 17, 4).

На наш берег она никогда не ступала. — Римляне не делали попыток завоевания Ирландии, но торговые отношения с ней имели.

Одержимость клоакой — выражение из рецензии Герберта Уэллса (в 1917 г.) на «Портрет художника в юности»: «Подобно Свифту, а также еще одному современному ирландскому писателю (комментаторы предполагают здесь Джорджа Мура. — С. X.), мистер Джойс имет одержимость клоакой».

О’Мэдден Берк — персонаж рассказа «Мать»; как и другим героям «Дублинцев», Джойс тщательно сохраняет ему опознавательные черты: он манерен и вкрадчив, «опирается задом на зонтик» и т. п. Прототип его — дублинский журналист О’Лири Кертис, упоминаемый Джойсом в памфлете «Газ из горелки» (1912).

Ирландец спас ему жизнь. — Граф О’Доннелл, сын ирл. эмигранта, был адъютантом австр. императора Франца Иосифа и спас ему жизнь во время покушения на него 18 февраля 1853 г. в Вене. В июне 1904 г. наследник австр. престола эрцгерцог Франц Фердинанд при государственном визите в Англию вручил королю Эдуарду VII титул фельдмаршала австр. армии (в ответ на аналогичный англ. акт).

Как-то раз один венгр. — Покушение 18 февраля 1853 г. совершил венгерский портной.

Господь Иисус! Господин Солсбери. — Макхью подчеркивает одинаковое обращение к духовному и земному владыке. Лорд Роберт Сесил, третий маркиз Солсбери (1830–1903), — один из ведущих консервативных политиков, трижды премьер-министр Англии и сторонник жесткой антиирл. политики.

Кюрие элейсон — Господи помилуй (греч.); кюриос — господин (греч.).

Гласные, которых не знают семиты и саксы — гласная «ипсилон» в слове «кюрие» имеет лишь неточные соответствия в латинском (английском) и еврейском алфавитах.

Католического рыцарства Европы… — наполеоновская Франция, флот которой разбит был при Трафальгаре, не была католическим государством.

При Эгоспотамах в 405 г. до н. э. афинский флот потерпел решающее поражение от Спарты.

После итальянской кампании Пирр вел неудачную войну против Спарты, однако комментаторы Джойса расходятся в том, какую из его неудач можно приписать обману оракула. Читатель может сделать собственный выбор по Плутарховой биографии Пирра.

Они выходили на бой, и гибли они неизменно — эпиграф к книге Мэтью Арнольда «Очерки кельтской литературы» (1867). Здесь развивалась отраженная в речи Макхью теория о том, что кельтам, и в частности ирландцам, присущи духовность и высокая культура, однако примат воображения обрекает их быть неудачниками в мире практики; у англосаксов же прямо противоположный склад натуры. Позднее эта строка дала название стихотворениям Йейтса (1892) и Шемаса О’Шила (1911).

В трауре по Саллюстию — острота Гогарти по поводу обычного наряда Хью Макнила, черного и неопрятного. Саллюстий, Гай Крисп (86–34 до н. э.) — римский историк.

Николай Иванович Бобриков (1857–1904) — генерал-губернатор Финляндии в 1898–1904 гг., убитый утром 16 июня 1904 г. финским террористом.

Ленехан громко кашлянул. — Ленехан намекает на свое приключение с Молли, рассказываемое им в эп. 10.

В словаре молодости нет такого слова, как неудача, — реплика из пьесы англ. драматурга и романиста Э. Бульвер-Литтона «Ришелье, или Заговор» (1838).

По лицу вижу… выдумщик — почти буквальная цитата из «Портрета художника в юности» (гл. 1). Стивен вспоминает случай в Клонгоузе: когда он разбил очки и не мог работать, учитель о. Долан, заподозрив хитрость, несправедливо наказал его; но он пожаловался ректору о. Конми и был им поддержан. Случай (бывший с Джойсом в реальности) остался травмой в сознании Стивена, и он снова вспомнит его в эп. 9 и 15.

Боррис-ин-Оссори — древний исторический город к югу от Дублина, где в 1843 г. О’Коннелл организовал огромный митинг за отмену Унии. В 1904 г. националисты пытались возобновить стратегию О’Коннелла.

Дристун Маккарти — прозвище одного из сотрудников «Фрименс джорнэл».

Дело было в восемьдесят первом… — Убийство в Феникс-парке было 6 мая 1882 г… Тим Келли, Джо Брэди — его исполнители, Майкл Кавана и Джеймс Фицхаррис по прозвищу Козья Шкура ожидали в кебах и увезли в них участников. Главные участники были в кебе Каваны, ехавшем окольной дорогой, которую верно описывает ниже Кроуфорд. Фицхаррис был приговорен к пожизненному заключению, но освобожден условно в 1902 г. Он не был содержателем «Приюта извозчика», но имел занятие, отводимое Джойсом Гамли: сторожил груды камня для мостовых. Трюк с шифрованным сообщением маршрута «непобедимых» был реально проделан Фредом Галлахером, прототипом Игнатия.

Дик (Ричард) Адамс (1846–?) — ирл. журналист и юрист из Корка, известный дублинский острослов, один из защитников на процессе «непобедимых».

Старушка с Принс-стрит — «Фрименс джорнэл», по аналогии с популярным прозвищем лондонской «Таймс» — «старушка с Треднидл-стрит».

И был там плач и скрежет зубов — Мф. 8, 12.

Тэй Пэй — ставшее прозвищем ирл. произношение инициалов крупного журналиста и издателя Т. П. О’Коннора (1848–1929), редактора ряда газет, в том числе «Стар» и «К.О.К.».

Ральф Д. Блюменфельд (1864–1948) — амер., затем англ. журналист и издатель.

Пайетт — Феликс Пиа (1810–1889) — фр. революционер, публицист и журналист.

Зять Криса Каллинана — Игнатий Галлахер. Крис Каллинан — дублинский журналист, упоминаемый также в эп. 10, 15.

Леди Дадли — супруга графа Дадли, Уильяма X. Уорда (1866–1932), лорда-наместника Ирландии в 1902–1906 гг.

Главный — неясно, кто из руководителей «непобедимых» имеется тут в виду.

Джеймс Уайтсайд (1804–1876) — знаменитый ирл. адвокат; Айзек Батт (1813–1879) — ирл. юрист и политик; Томас О’Хейган (1812–1885) — адвокат и политик, лорд-канцлер Ирландии, прославившийся речами в палате лордов.

Два человека, одеты одинаково, выглядят одинаково — возможно, ассоциация со строками Данте: «Два старца, сходных обликом благим / И твердых, но несходных по наряду» (Чистилище, XXIX, 134–135, пер. М. Лозинского).

По трое приближаются, девушки… — По преданию, все рифмы Дантовых терцин однажды представились ему как прекрасные девушки.

Старик, кающийся, свинцовоногий, втемнонизу ночи — возможно, ассоциация со строками: «Прошли смиренных четверо потом, / И одинокий старец, вслед за ними, / Ступал во сне, с провидящим челом» (Чистилище, XXIX, 142–144). Втемнонизу — прием классической риторики, именуемый «анастомосис»: вставка эпитета внутрь слова, между его частями (в ориг. underdarkneath).

Довлеет дневи злоба его — Мф. 6, 34.

Три ученые профессии — богословие, право и медицина.

Резвость ваших коркских ног — намек на коркское происхождение Кроуфорда и на шуточную балладу «Резвая коркская нога».

Генри Граттан (1746–1820) и Генри Флуд (1732–1791) — ирл. политические деятели, знаменитые ораторы; Эдмунд Берк (1729–1797) — англ. политик ирл. происхождения, политический писатель и также знаменитый оратор.

«Новости Падди Келли» — юмористический еженедельник в Дублине в 1832–1834 гг.; «Приключения Пью» — первая еженедельная газета в Дублине, основанная в 1700 г.; «Скиберинский орел» — местная газета в Скиберине, графство Корк, ставшая синонимом захолустного листка с важным тоном, после публикации, извещавшей российского императора, что «Скиберинский орел» «зорко следит» за ним.

Альфред К. Хармсуорт, барон Нортклифф (1865–1922) — англ. издатель, один из магнатов желтой прессы, родом из дублинского пригорода Чейплизода. Он был в близких отношениях с крупным амер. издателем Джозефом Пулицером (1847–1911); называя последнего кузеном Хармсуорта, О’Моллой обыгрывает название популярной комедии англичанина Тома Тэйлора (1817–1880) «Наш американский кузен» (1858). Помойный листок в стиле Бауэри — газета Пулицера «Нью-Йорк уорлд»; Бауэри — злачно-трущобный район Нью-Йорка.

Доктор Льюкас, Чарльз (1713–1771) — ирл. врач и патриотический журналист, печатавшийся во «Фримене».

Джон Филпот Каррэн (1750–1817) — ирл. адвокат и зажигательный оратор-националист.

Чарльз Кендал Буш (1767–1843) — ирл. юрист, политик, соратник Граттана.

И мне в ушную полость влил настой — «Гамлет», I, 5 — другое братоубийство, всплывающее у Стивена при упоминании дела Чайлдса.

Другую историю… — историю об измене королевы с Клавдием; зверь с двумя спинами — слова Яго («Отелло», I, 1).

Моисеев закон. — См. Исх. 21, 23–25.

Статуя Моисея работы Микеланджело выполнена им для надгробия Папы Юлия II и находится не в Ватикане, а в римской церкви Сан-Пьетро ин Винколи.

Позднее я часто думал… — В уме Стивена ситуация вызывает стилизацию: как бы это описал Диккенс? хотя образец четко не выражен и, по некоторым мнениям, это скорей Генри Джеймс.

Профессор Вильям Мэйдженнис — один из университетских профессоров Джойса, рано оценивший его.

Толпе герметистов… — Имеются в виду члены мистико-теософского кружка, носившего название «Герметического общества». Туда, в частности, входили молодые дублинские поэты, под влиянием верховного миста А. Э. увлекавшиеся герметизмом и теософией. А. Э. (от «aeon» — эон, вечность) — псевдоним Джорджа У. Рассела (1867–1935), одной из центральных фигур ирл. культуры конца XIX — начала XX в., мистика-теософа, литератора, экономиста, издателя (в частности, издателя аграрной газеты «Айриш хомстед» — «Ирландская усадьба»). Джойс был с ним коротко знаком и сделал его без изменения имени одним из персонажей «Сциллы и Харибды». Опаловое безмолвие — типичная символистская словесность А. Э. и его кружка. Блаватская Елена Петровна (1831–1891) — комментарии излишни.

Интервью… какому-то янки — реальный факт, как и ночной визит Джойса к Расселу (в начале августа 1902 г.).

Джон Ф. Тэйлор (ок. 1850–1902) — ирл. юрист и журналист, блестящий и ценимый Джойсом оратор. Приводимые отрывки речи, которую он произнес 24 октября 1901 г., взяты Джойсом из газетного пересказа и значительно им улучшены.

Джеральд Фицгиббон (1837–1909) — ирл. юрист, сторонник проангл. политики.

Тимоти Хили (1855–1931) — ирл. политик, один из соратников Парнелла, ставших его противниками в пору скандала с Китти О’Шей. В семье Джойсов его считали подлым предателем, и восьмилетний Джеймс написал против него гневный стих «И ты, Хили!».

Чаша гнева — выражение из Откр. 16, 1; горделивое презрение — «Гамлет», III, 1.

Пусть дым от алтарей… — «Цимбелин», V, 5.

Только доброе может… стать хуже — точная цитата: Блаж. Августин. Исповедь, VII, 12, более пространно это же место Августина цитируется в «Герое Стивене».

Ребенок — мужчина — изваяние. — Эта и следующая фразы — путь Моисея от потайного рождения (Исх. 2, 1–9) до «каменнорогой» статуи Микеланджело. В лат. Библии (Вульгате) стих Исх. 34, 29 («Когда сходил Моисей с горы Синая, лице его стало сиять лучами») был неверно переведен как «лицо его стало с рогами», что породило традицию рогатых изображений Моисея.

Вывел он избранный народ из дома рабства. — Здесь и далее о деяниях Моисея, см. Книгу Исход.

Умер, не ступив. — Втор. 34, 1–5.

Позади у него лежало великое будущее. — В гомеровских представлениях о времени будущее часто предполагается позади (оно недоступно взору, как то, что за спиной человека), прошедшее же — впереди (ибо оно — перед глазами).

Людские скопища… — параллель Моисея с Дэниэлом О’Коннеллом в сознании Стивена. Тара (королевская столица древней Ирландии) и Моллахмаст — места самых грандиозных митингов О’Коннелла, 15 августа и 1 октября 1843 г. (15 августа — до миллиона участников). Акаша-хроника (от санскр. «небо» или «эфир») — в теософской мифологии существующее «в астральном плане» универсальное хранилище всего бывшего и будущего в мировой истории, включая мысли и чувства; видения и сообщения оккультистов часто «объясняются» проникновением в эту хронику.

Рази, Макдуф! — «Макбет», V, 8.

Бурная Троя — выражение из поэмы А. Теннисона «Улисс» (1842). Царства мира сего — ср. Ин. 18, 36.

Добрый дряхлый Дублин — название книги ирл. писательницы леди Сидни Морган (1780–1859) и популярное в Ирландии выражение.

Две дублинские весталки — героини «притчи» Стивена — «бабы», которых он видит на берегу в начале «Протея», реальные дублинские мещанки. Стивен соблюдает ту же верность жизни, что и Джойс.

Мудрые девы — Мф. 25, 2.

Пассионисты — члены проповеднического ордена Св. Креста и Страстей Господних.

Поцеловать мою благородную… — коронное изречение дублинца Джона Уайза Пауэра, вошедшего в «Улисс» в образах Джека Пауэра (эп. 6) и Джона Уайза Нолана (эп. 12).

Адмирал Нельсон стал одноруким в 1797 г. в битве при Тенерифе и прелюбодеем в 1798 г. в романе с леди Гамильтон.

Антисфен (ок. 450 — ок. 360 до н. э.) — один из основателей кинической философии, ученик Горгия и Сократа и противник Платона, индивидуалист в морали (чем близок Джойсу и Стивену); его сочинение «О Елене и Пенелопе» известно лишь по названию. Горгий (ок. 480 — ок. 380) — один из старших софистов.

Пенелопа Рич (ок. 1562–1607) — муза творчества и героиня сонетов англ. поэта сэра Филипа Сидни (1548–1586). См. также эп. 9.

С горы Фасги увидел землю обетованную Моисей перед своей кончиной (Втор. 3, 27).

Сюжетный план тощает с приближением к поздней, бессюжетной части романа. 1 час дня. Блум, покинув редакцию, не имеет особых дел и движется «небыстрыми шагами» по Дублину, постепенно чувствуя голод; он встречает старую знакомую, за которой ухаживал когда-то, узнает от нее о тяжелых затянувшихся родах еще у одной, уже не столь близкой, знакомой; затем закусывает в трактире.

Реальный план. «Лестригоны» — не событийный эпизод, и в части событий, фактов и лиц его реальный фон небогат. Но это — городской, уличный эпизод, и очень ощутимый реальный фон здесь составляет сам Дублин; своей техникой гиперлокализации Джойс создает у читателя эффект присутствия на реальных улицах, в реальных местах города. Трактир Дэви Берна по сей день служит туристской достопримечательностью. Что же до прототипов, то, кроме упоминавшихся, целиком списан с натуры городской сумасшедший Фаррелл с массой имен, имевший еще прозвище Эндимион, то бишь лунатик. Джози Пауэлл — одна из дам в дублинском семействе Пауэллов, глава которого — прототип отца Молли. Том Рочфорд в самом деле, хотя и не столь геройски, как в эп. 10 и 15, участвовал в спасении человека из дублинской канализации. Как обычно, сохраняет свое имя и положение и большинство бегло мелькающих городских лиц.

Гомеров план. Редким образом роман точно следует за поэмой: в край лестригонов Одиссей попадает сразу после отплытия из Эолии (Песнь I, 80–132). Тем не менее Гомерова связь эпизода весьма условна и держится на самой искусственной логике. Гомеровы лестригоны — каннибалы, несущие смертельную опасность для Улисса и представляющие собой нечто близкое к циклопам: древние «хтонические» силы, чуждые разуму, мрачные и свирепые. Таких мотивов у Джойса нет, а доминируют у него темы голода, пищи, насыщения, которых нет у Гомера. Неудивительно, что указываемые им в схемах конкретные соответствия как-то малосерьезны: Антифат — голод, дочь Антифата — пища, лестригоны — зубы. Этак можно ассоциировать что угодно с чем угодно. Естественней сопоставить бегство Улисса от каннибалов с бегством Блума из Бертона.

Тематический план. Мы — в стихии телесности; Леопольд Блум раскрывается здесь как физическое существо не менее, чем душевное и духовное. Доминируют мотивы телесных потребностей, нужды в еде и в любви — как союзе тел (хотя заметна и тема любви семейной; по Джойсу, привязанность к семье, детям, очагу — особая черта евреев). Притом любовная потребность находит волнами, это второй, поддерживающий мотив; но голод, пища — постоянный и главный. Он нагнетается до грани нарочитости, пережима: бесконечные вариации на тему еды вот-вот начнут казаться придуманными. Но в эпизоде есть еще один лейтмотив, уже не физический, а лирический и данный с большой эмоциональной силой: это — мотив потока жизни, подхватываемый из окончания «Лотофагов»; невозвратимый поток смены поколений, смены увлечений, переживаний, возрастов…

Потоку жизни отвечает поток сознания. Эта техника здесь делает существенный шаг. В романе был уже поток сознания Стивена в «Протее», Блума в «Лотофагах», «Аиде»; но только сейчас он оформляется в окончательном зрелом виде: большими и цельными массивами, без вкраплений другой речи, с устранением всеведущей авторской фигуры. Достигает виртуозности особое искусство Джойса, ключевое для техники потока сознания: искусство перехода из внешнего мира во внутренний и обратно. Важную роль играет миметическое письмо: как сказал сам Джойс, «в „Лестригонах“ доминирует желудок, и ритм эпизода — ритм перистальтического движения». Это не так эксцентрично, как кажется: перистальтика — волноподобные ритмы, сжимающие, охватывающие содержимое (пищу в брюхе, тему в прозе) и постепенно проталкивающие, продвигающие его дальше. В порядке нетрудного упражнения читатель может сам найти их примеры.

Поток сознания у Джойса устроен весьма непросто. Анализ его структуры, данный в «Зеркале» (эп. 12), находит, что его материал имеет своей основой не просто «внутреннюю речь», т. е. вербальные содержания сознания, но весь мир сознания в его полномерности; кроме того, он не копирует эту основу, а определенным образом препарирует ее. Структура содержаний сознания трояка: 1) некоторая основная тема или темы мыслей, 2) внешние отвлекающие впечатления, 3) идущие из глубины, из бессознательного, силовые поля, деформирующие сознание (навязчивые идеи, мотивы, воспоминания, комплексы…). Препарирование же материала этих содержаний, в свою очередь, двояко: 1) художник решает «звукозрительную проблему», т. е. изыскивает способы вербальной передачи зрительно-образного ряда сознания, 2) художник производит монтаж материала, добиваясь максимума его эстетической выразительности и смысловой насыщенности. Эта последняя задача аналогична монтажу в кино и, в частности, как понимание, так и применение монтажа в литературе у Джойса и в кино у Эйзенштейна чрезвычайно близки между собой. Наконец, особое усложнение структуры текста вносят частые переплетения, смешивания, слияния потока сознания определенного героя с другими голосами — дискурсами — автора, рассказчика или других героев. За счет таких переплетений структура делается многозначно толкуемой и может возникать текст, который, не входя в противоречия, нельзя отнести вообще ни к кому: тем самым как бы самопорожденный, являющийся особой автономной реальностью. Так формируется «религия текста» Джойса, родственная, хотя и не идентичная абсолютизации текста в эстетике постмодерна.

Дополнительные планы. Орган, отвечающий эпизоду, — пищевод (что вполне уже ясно), символ — полисмены (что ясно гораздо менее), искусство — архитектура (что несколько натянуто), цвет — отсутствует.

Эпизод был закончен в октябре 1918 г. и опубликован в «Литл ривью» в январе 1919 г., с небольшим окончанием в февральско-мартовском номере. При подготовке книжного издания он был существенно отредактирован (публикация в «Литл ривью» была вообще плоха во многом — ошибки, цензурные изъятия, и Джойс называл текст ее «изувеченным»). Произошло и сильное расширение; в частности, был добавлен ставший знаменитым пассаж про супруга миссис Пьюрфой.

Христианские братья — организация католиков-мирян, содержавшая сеть дешевых школ для малоимущих классов.

Всесожжение почки, алтари друидов. — К религиозной мешанине в полученном проспектике Блум добавляет от себя иудейскую и древнеирл. компоненты.

Джон Александр Дауи (1847–1907) — одна из пестрых фигур так наз. «христианского обновления», движения сектантского типа, главным образом в протестантской среде США, характерного пылкой, но невежественной проповедью и массовой экзальтацией. Это движение интересовало Джойса как своего рода религиозный китч, и его пародирование — одна из нитей в романе. Дауи далеко вышел за рамки обычной проповеди: он объявил себя «Илией Восстановителем», третьим явлением Илии (после Илии-пророка и Иоанна Крестителя) и основал собственную «церковь», а также град Сион под Чикаго. Летом 1904 г. он совершал Кругосветную Кампанию Спасения, однако в Дублине не был.

Торри и Александр — Рувим Арчер Торри (1856–1928) и Чарльз Маккаллом Александр (1867–1928), также амер. деятели «обновления», более умеренные, нежели Дауи, и выступавшие совместно. Были на Британских островах в 1903–1905 гг. и в Дублине в марте — апреле 1904 г.

Многоженство «обновленцы» не проповедовали, но иногда их (в том числе Дауи) обвиняли в этом — отчасти по ассоциации с известной сектой мормонов, где оно было принято.

Призрак Пеппера. — В 1870-х гг. иногда применялся придуманный англичанином Джоном Пеппером сценический трюк, использовавший фосфоресцирующие костюмы и изображавший появление светящегося призрака.

Сыты туком земли. — Ср. Быт. 45, 18.

Йом Кипур — День Искупления, иудейский праздник, сопровождаемый постом в течение суток; но черный пост — термин католиков, обозначающий особо строгий пост, напр. в Страстную пятницу.

Гамлет, я дух… — Блумово искажение «Гамлета», I, 5.

Анна Лиффи — иногда употребляемое название Лиффи в ее верхнем течении; Анна — искаженное ирл. «река».

Дэнис Дж. Маджинни — дублинский учитель танцев, известный и приметный в городе тщательным и броским нарядом.

Сэр Роберт Болл (1840–1913) — королевский астроном, директор обсерватории в Кембридже, родом из Дублина. Автор популярных астрономических книг, одна из которых, «История неба» (1885), имелась у Блума (см. эп. 17).

Дэйм-стрит, 85 — вопреки правилам романа, адрес мнимый, что, по мнению комментаторов, отражает отношение Блума к службе у Хили — неприятной странице, которую он бы хотел зачеркнуть.

Великий день. — Монастырь Транквилла под Дублином принадлежал ордену кармелиток.

Фил Гиллиган — школьный товарищ Блума, см. эп. 17.

Вэл (Вэлентайн) Диллон (ум. 1904 г.) — лорд-мэр Дублина в 1894–1895 г.

Обед в Гленкри — ежегодный банкет со сбором пожертвований в Гленкри, исправительной колонии для малолетних вблизи Дублина. См. также эп. 10, 18.

Ателье дагерротипов. — Память подводит Блума, ателье было не у отца его, а у дяди, см. III, 669.

Пенденнис — фамилия героя романа В. Теккерея «Пенденнио» (1850); верную фамилию Блум вспомнит поздней.

Бартелл д’Арси — персонаж рассказа «Мертвые»; его частичный прототип — популярный в Ирландии певец, тенор Бартон Макгаккин (см. эп. 11).

Песню «Южные ветры» распевает в «Цирцее» Саймон Дедал, см. II, 504.

Собрание ложи… — Как выяснится в эп. 12 и 18, Блум в 1893 или 1894 г. пытался продавать билеты мнимой «Венгерской королевской лотереи с привилегией от властей» и был спасен от неприятностей благодаря своему членству в масонской ложе. В точности о таком мошенничестве сообщалось в дублинских газетах 16 июня 1904 г.

То быть может на месяц… — вариация строки из ирл. песни.

Твои похороны завтра… — смесь строк из стихотворения Бернса «Пробираясь до калитки» и мюзикхолльной песенки с припевом «Его похороны завтра».

К. К.: ку-ку. — В оригинале стоит «U. P.: up.». Смысл этого до сих пор неведом, и гипотезы множатся. По одной из них, тут намек на близкую смерть (с учетом «Оливера Твиста», гл. 24), по другой (проф. Эллманн) — на «извержение мочи вместо спермы в состоянии эрекции». Новейший вариант ASE: «непристойная инструкция, адресуемая мужчине — невежде в сексуальной биологии и указывающая, что женщина должна занять позицию сверху». Быть может, он и верней прочих, но никаких обоснований его автор не дал. К тому же разговоры в эп. 12 о compos mentis (см. II, 330) гораздо лучше согласуются с моей версией (намек на безумие), которая близка и к авторизованному фр. переводу.

Эндрю Дж. Хорн — видный ирл. медик, главный врач родильного приюта на Холлс-стрит. См. эп. 14.

Мешуге — спятивший (идиш).

Олф Берген (ум. ок. 1951) — еще один колоритный дублинец, мелкий чиновник и великий шутник, приятель Джона Джойса и хороший знакомый Джеймса. См. эп. 12.

Лиззи Твигг — малоизвестная дублинская поэтесса из окружения Джорджа Рассела (А. Э.).

Джеймс Карлайл — менеджер и административный директор «Айриш таймс».

«Айриш филд» — «Ирландское поле» (англ.), еженедельная газета, рассчитанная на сельское дворянство и много писавшая об охоте.

С Хиланом из «Экспресса». — «Дейли Экспресс» — дублинская проанглийская газета, так что упоминание говорит о связях Блума и в антипатриотических кругах.

Методичен в своем безумии — парафраза «Гамлета», II, 2.

Дублинский замок — резиденция лорда-наместника и местопребывание ряда административных учреждений.

У него был туберкулез — неверный слух, ходивший про принца Альберта.

Перси Эпджон, Оуэн Голдберг — школьные друзья Блума (эп. 15, 17).

Как завидна судьба полисмена — вариация строки из популярной оперетты Гилберта и Салливана «Пираты Пензанса» (1880).

Томас Мур (1779–1852) — известнейший ирл. поэт; озороватый перст — намек на литературную шутку ирл. писателя и священника Фрэнсиса Мэхони (1804–1866) «Озорство Тома Мура», где самые популярные стихи Мура объявлялись «рабскими переводами» с фр. и латыни, с цитатами из «оригиналов». «Слияние вод» — название ставшего песней стихотворения Мура, где первая строка — «Нет на всем белом свете долины такой».

Джулия Моркан — персонаж рассказа «Мертвые», прототип ее — двоюродная бабка Джойса.

Дано коснуться тайн — «Гамлет», I, 5.

Джозеф Чемберлен (1836–1914) — англ. государственный деятель, противник гомруля и один из главных проводников агрессивной политики в Южной Африке. Ирл. патриоты были на стороне буров, и визит Чемберлена в Дублин 18 декабря 1899 г. для получения почетной степени от Колледжа Тринити вызвал митинг протеста (с участием оркестра гильдии молочников), разогнанный полицией.

Диксон, студент-медик — один из персонажей «Портрета» (гл. V), см. также эп. 14.

Ранку от укуса. — См. II, 69; об этом укусе Блум вспомнит и в эп. 14.

Колесо в колесе — образ из Иез. 1, 16.

Кристиан Р. Де Beт (1845–1922) — знаменитый полководец буров.

Винигер Хилл в графстве Вексфорд — место решающего поражения повстанцев в 1798 г.

Если нас погибель ждет — из патриотической песни «Боже спаси Ирландию» Т. Д. Салливана (1827–1914).

Харви Дафф — персонаж пьесы «Шогрон» (1860) ирл. драматурга, а также популярного комика Дайона Бусико (1822–1890), полицейский шпион.

Джеймс Кэри, что выдал «непобедимых», не работал на тайную полицию, но лишь на процессе перешел на сторону властей.

Близятся великие времена — первая строка песни англ. поэта Генри Рассела (1813–1900).

«Невидимая рука» (1864) — популярная мелодрама Тома Тэйлора.

На пенни хлеба выдавала Армия Спасения всякому, кто присоединялся к уличной процессии «обратившихся».

Огромные глыбы. Круглые башни — древнеирл. мегалиты и сторожевые башни.

Домишки Кирвана — дешевые дома в Дублине, строившиеся подрядчиком Кирваном.

Джон Хауард Парнелл (1843–1923) — брат Чарльза Парнелла, член парламента в 1895–1900 гг., церемониймейстер Дублина в 1904 г.

Фанни и вторая сестра — Фрэнсис Айзабел (1849–1882) и Эмили (1841–1918) — сестры Чарльза Парнелла. Фрэнсис не была сумасшедшей, а руководила Женской Земельной Лигой и писала патриотические стихи; Эмили же (в замужестве миссис Дикинсон) написала биографию Ч. Парнелла.

Дэвид Шихи (1844–1932) — ирл. политик, член парламента в 1885–1900 и 1903–1918 гг., победивший Д. X. Парнелла на выборах 1903 г. Подростком Джойс был дружен с его детьми, которые учились с ним в колледже Бельведер, и проводил много времени в их доме. См. эп. 10.

Поедают апельсинные корки. — На патриотических собраниях и банкетах поедание апельсинов («орандж» по-английски) было символическим актом вражды к оранжистам-проангличанам.

Про двуглавого осьминога. — Речь «миста» Рассела подобающе темна, и смысл ее достоверно не выяснен; в шотл. акценте видят указание на дублинского шотландца, теософа Мэзерса (1854–1918), с которым Рассел дружил и полемизировал. Вегетарианство, домотканая одежда, велосипед — характерные детали образа жизни Рассела и его круга, где идеологией были возврат к земле, опрощение, пацифизм.

От грядущих событий… — из баллады «Пророчество Лошила» (1802) поэта Томаса Кемпбелла (1777–1844).

Альберт Эдвард — король Эдуард VII, Артур Эдмунд — Гиннесс, барон Ардилон.

Бобрианцы. Фруктарианцы — два направления вегетарианства, исповедовавшие, соответственно, бобовую (ореховую) и фруктовую диету.

Дансинк — Дублинская обсерватория, в районе Феникс-парка, Чарльз Дж. Джоли (1864–1906) — профессор астрономии, ее директор.

Юный май и луна… — из песни «Юный май и луна» Томаса Мура.

Три Юных Красотки… — из оперетты Гилберта и Салливана «Микадо» (1885).

Арфа дивная… — Блумова вариация песни Томаса Мура «Арфа дивная, что прежде в залах Тары».

Гугеноты, бежавшие в Ирландию в конце XVII в., основали здесь производство шелка и поплина.

La causa à santa! — из IV акта оперы «Гугеноты» (1836) Джакомо Мейербера (1791–1864).

Что видит взор его и прочих — вновь перекличка героев, неведомая им самим: эту же строку Бернса вспоминает Стивен в эп. 1. Смысл тоже важен: и Блум и Стивен, в отличие от большинства, умеют и стремятся ставить себя на место других, влезать в их шкуру.

Кормак… подавился и умер… — Блум вспоминает стих «Погребение короля Кормака» Сэмюэла Фергусона (1810–1886), поэта и археолога, исследователя кельтских древностей; Джойс упоминает его похвально в рецензии «Ирландский поэт» (1902). Кормак Мак-Арт (прав. ок. 254 — ок. 277), первый верховный король Ирландии, основатель ее столицы в Таре, не был последним королем-язычником и не мог быть обращен в христианство св. Патриком, жившим много поздней; однако легенды, а также и стихотворение Фергусона утверждают, что христианство он принял.

Вот два изображенья… — «Гамлет», III, 4.

«Про ректоров… не будем друзья говорить» и (ниже) «Отец О’Флинн… в тот же миг» — из баллады «Отец О’Флинн» (1879) поэта Альфреда П. Грейвса (1846–1931).

У фонтана рядом со статуей Филипа Крэмптона имелись казенные питьевые кружки.

Алчущие призраки — возможно, ассоциация с душами усопших в Песни XI «Одиссеи», алчущими напиться крови.

Флинн Длинный Нос — персонаж рассказа «Личины», где он описан «сидящим в своем обычном углу у Дэви Берна».

Пост Йом Кипур — не весной, а в начале осени.

Сыр все переваривает — англ. поговорка, связанная с процессом сыроварения.

Бог создал пищу, а дьявол поваров — вариация популярной цитаты из англ. писателя и поэта Джона Тэйлора (1580–1653).

На боксерском матче. — О нем подробней в эп. 10, 12.

Улыбка радости играет… — из арии Дона Хозе в опере «Маритана».

Король Баварии Оттон I (1848–1916) в 1872 г. был признан невменяемым, и о его патологическом поведении ходили истории типа вспоминаемой Блумом. Тем не менее в 1886 г., после низложения его брата, знаменитого Людвига Баварского (также невменяемого), он был формально возведен на престол; правление при нем осуществлял назначенный тогда же принцем-регентом Луитпольд Баварский (1821–1912). К династии Габсбургов Оттон I не принадлежал.

К древнему, свободному и признанному братству… Свет, жизнь и любовь — вариации масонских формул.

Одна женщина… из рода Сент-Леже Донерайль — подлинная история. Элизабет Олдворт (ок. 1693–1773), дочь Артура Сент-Леже, виконта Донерайль, оказалась свидетельницей масонских ритуалов в доме отца и была принята в орден во избежание разглашений.

Черным по белому — ни за что. — В народе считалось, что масоны, а также и евреи всячески избегают клятвы, присяги и письменных обязательств.

«Почему я порвал с католической церковью» (1883) — памфлет Чарльза Чиникви (1809–1899), католического священника, перешедшего в пресвитерианство в 1858 г. «Птичье гнездышко» — протестантская благотворительная и миссионерская организация.

Все эти женщины… в Нью-Йорке… — 16 июня 1904 г. дублинские газеты сообщали о катастрофе с прогулочным пароходом «Генерал Слокам» в нью-йоркской гавани: в результате пожара на борту погибло около 800 человек.

Фредерик Фолкинер (1831–1908) — главный судья Дублина в 1876–1905 гг.

Высокопреподобный Джон Томас Трой (1739–1823) — католический архиепископ дублинский, активный сторонник англ. владычества.

Синемундирная школа — аристократическая протестантская школа в Дублине, устроенная по образцу знаменитой школы в Лондоне с тем же названием. Ф. Фолкинер написал книгу «История синемундирной школы», выпущенную в 1909 г.

Оратория «Мессия» Генделя была впервые исполнена 13 апреля 1742 г. в Дублине на благотворительном концерте по случаю открытия больницы Мерсера.

Томас Дин (1792–1871) — ирл. архитектор. Здание Национального музея в Дублине построено по проекту его сына Томаса Ньюхэма Дина (1830–1899) и его внука Томаса Мэнли Дина (1851–1933).

Сюжетный план. 2 часа дня. В романе разыгрывается второе интеллектуальное действо; но если «Протей» — одинокий пир разума Стивена, то «Сцилла и Харибда» — его турнир. Юноша сражается с культурной элитой Дублина, развертывая и отстаивая перед нею собственную версию Шекспира — его биографии и его творческой личности. Его отношения с этим кругом — характерная юношеская смесь заносчивого пренебрежения с комплексом отверженности, изгойства; всех оценивая скептически, он в то же время ревниво отмечает: его не включили в сборник, его не позвали на вечер, а шута и циника Маллигана позвали! Он успешно завершает свой интеллектуальный турнир-концерт — и чувствует пустоту и одиночество. Меж тем продолжается серия предвстреч Стивена и Блума: в «Аиде» Стивен мельком является в мире Блума, в «Эоле» они мельком сталкиваются на ничейной почве, сейчас же Блум мельком является в мире Стивена. Дальше, очевидно, может быть только встреча.

Реальный план — отношения молодого Джойса с литературным миром Дублина в 1902–1904 гг. Они даны в эпизоде с подлинным верно — так все и было, за вычетом разве частностей. В августе 1902 г. Джойс завязывает отношения с А. Э., осенью — с Йейтсом, леди Грегори и другими фигурами Ирландского литературного Возрождения. Зимой 1902–1903 гг., после первой поездки в Париж, он близко знакомится с сотрудниками Национальной библиотеки — одного из главных очагов умственной жизни города. То были: квакер Томас У. Листер (1855–1922), директор библиотеки в 1895–1920 гг., специалист по английской поэзии и по творчеству Гете; Уильям К. Магè (1868–1961), влиятельный критик и эссеист, писавший под псевдонимом Джон Эглинтон, издатель журнала «Дана», член Герметического общества; будущий преемник Листера Ричард Э. Бест (в переводе — Супер, 1872–1959), специалист по ирл. мифологии, а также в те годы большой поклонник фр. и англ. эстетствующего символизма — Уайльда, Пейтера, Малларме. Их портреты у Джойса узнаваемы, метки, однако они вырывают и заостряют до шаржа отдельные черты личности: Маги был строгий трезвенник и избегал женщин, Бест говорил с некоторой самодовольной манерностью (но отнюдь не вставлял всюду бессмысленного «понимаете»). Герои не склонны были признать сходство. «Чего вы явились? — сказал д-р Бест репортерам, пришедшим к нему после смерти писателя. — С какой стати вы думаете, что я имею отношение к этому Джойсу?» Разница этого тона с тоном Беста в романе достаточно уже говорит о дистанции между образом и оригиналом.

Себя самого художник изобразил точней. Тогда он и вправду вел жизнь вполне беспорядочную, где были Аквинат и попойки, стихи и гонорейные леди, и фактом является даже «ночь в Кэмден-холл», когда актрисы Национального театра нашли его храпящим на полу за кулисами в мертвецком упитии. Науке удалось датировать факт: то было 20 июня 1904 г. В литературных кругах он держал себя свысока, поражая презрительной резкостью суждений; и хотя талант его признавали все, известная отчужденность к нему была тоже фактом; эстет и стилист Дж. Мур (1852–1933) действительно не звал его на свои журфиксы (а Гогарти звал всегда), а Рассел действительно не включил его стихов в сборник дублинских молодых поэтов. Художник не оставался в долгу: не говоря уж об устных выпадах, весь литературный Дублин и в целом и по персонам делается мишенью его сатиры в стишках на случай, в памфлетах «Священный Синод» (1904) и «Газ из горелки» (1912)… Доходило и до проделок, в духе подвига, совместного с Гогарти: из чемодана Джорджа Робертса, совмещавшего роли литератора и коммивояжера по дамскому белью, извлечены были кружевные панталоны и недвусмысленно надеты на половую щетку, с табличкой, где стояло: «Я сроду не трахался. Джон Эглинтон». Местом действия были комнаты Герметического общества, собрания самых возвышенных и мистических умов страны.

В то же лето «Улисса», в июне 1904 г., у Джойса впервые зародились и те мысли о Шекспире, что представлены в «Сцилле и Харибде»; в основе была догадка, что к самому Шекспиру в «Гамлете» близок скорей не Гамлет, а Призрак, отец его. Тогда же он с увлечением излагал эти мысли Эглинтону, Бесту и Гогарти; но вскоре бурное развитие событий — роман с Норой, отъезд за границу 9 октября — отвлекло его от Шекспира. Он спорадически возвращался к нему, и окончательным результатом стала серия из 12 лекций, прочитанных им в Триесте с 11 ноября 1912 г. по 10 февраля 1913 г. (Ср. в «Джакомо Джойсе»: «Я объясняю Шекспира покорному Триесту».) Текст их, увы, утрачен, известны лишь предварительные наброски.

Гомеров план оказывается здесь, по существу, лишним: эпизод выполняет сложные задания иного, совсем не Гомерова происхождения. Больше того, эти задания идут вразрез с Гомеровой нитью романа: Улисс — Блум не может развивать теории о Шекспире, и посреди странствий Улисса, в одном из самых классических его приключений, приходится делать героем… Телемака! Автор выходит из затруднения, придавая связи с Гомером иной характер и статус, чем в других эпизодах. Он утверждает-таки для эпизода набор Гомеровых соответствий — но вот каковы они: скала Сциллы — Аристотель, догма, Стратфорд; Харибда — Платон, мистицизм, Лондон, Улисс — Сократ, Иисус, Шекспир. Все это не персонажи эпизода, это — его мотивы. Итак, в «Сцилле и Харибде» не следует сопоставлять с Гомером никаких действующих лиц, а также и никаких вещественных, сюжетных деталей; Гомеров план здесь — только аллегорический комментарий к некоторым темам и ситуациям: когда возникает дилемма (смысл эпизода, по Джойсу, — «обоюдоострая дилемма») между устойчивой ограниченностью, узостью (Сцилла, хватающая шестерых) и затягивающей, крутящейся бездной (всепоглощающая Харибда). На этом уровне «Сцилла и Харибда» скорее «крылатое слово», литературный оборот, — и не очень стоит сообщать важно, что эпизоду «соответствует» Песнь XII, стихи 73–128 (предупреждение Цирцеи) и 201–259. Но уже сообщил.

Тематический план. В романе явственно обозначился троичный ритм: каждый третий эпизод — ударный, выделяющийся особой насыщенностью, хотя эти насыщенность и ударность — разные: в «Протее», «Сцилле и Харибде» — интеллектуальные, смысловые, в «Аиде» — эмоциональные. Ритм сохранится до конца, хотя постепенно насыщенными, важными станут все эпизоды — к середине и концу Джойс очень расписался, разогнался, набрал огромную силу.

Исходная мысль, с которой начался у Джойса «свой Шекспир», остается стержнем всех построений Стивена: Шекспир в «Гамлете» — не принц Гамлет, а Призрак, Король — отец. (Шекспир-актер играл именно Призрака; сына Шекспира звали Гамнетом.) В эту исходную мысль входило и большее: если сам автор — Призрак, то судьба Призрака — гибель, вызванная предательством Королевы, — отражает судьбу автора. На важную роль сразу ставилась ненужная прежде критикам жена Шекспира, Энн Хэтуэй (1556–1623). Логикой Джойса — Стивена ей надлежало быть изменницей, неверной женой, разрушившей судьбу гения. Она, утверждает Стивен, первая обольстила его и подчинила себе, а впоследствии изменила ему с его братом или двумя братьями; и его личность, его вера в себя получили неисцелимую рану. В этом — ключ к его жизни, личности, творчеству: «Все творения… он нагромоздил, чтобы спрятаться от себя самого, старый пес, зализывающий старую рану». Высоты его творчества это никак не умаляет: для гения любой его опыт, любые поступки — «врата открытия». Но стоит уточнить, что на гениальность Шекспира у Джойса тоже свой взгляд. Шекспира как драматурга он никогда не ставил чрезмерно высоко, предпочитая ему Ибсена. Безоговорочно признавая гений Шекспира, он видел истинную его сферу в ином — в грандиозном богатстве языка и мудрой глубине человекознания, непревзойденном даре творца людей.

Кроме самого Шекспира, в шекспировских построениях Стивена заключено и немало других тем. Крупнейшие из них две: отец и сын; женщина и измена. Когда Шекспир стал Отцом, остается очень личный вопрос: а что же Гамлет, то бишь Стивен, то бишь сам автор Джеймс Джойс в молодости? Вольно или невольно тема решается автором в духе христианского тринитарного богословия, так что естественно в ней возникает и его язык. В центре — Отец, он же и Творец (ибо Шекспир), он же тем самым и носитель, держатель начал сути и смысла. Сын же — под вопросом, ему надо найти себя, свою суть, что, стало быть, значит — найти Отца (тема, заявленная в романе сразу). Но никакого видимого отца не обнаруживается, отец по плоти — «юридическая фикция», «необходимое зло», он попросту ни при чем, когда речь о сути. Как быть? И спасительным ключом оказывается богословское понятие единосущия, которое постоянно в уме у Стивена с первых страниц романа. В силу него Сын не отличен по сущности от Отца, несет ту же отцовскую сущность в себе — и, избавляясь от бесплодных поисков, обретает самостояние, суверенное достоинство. Еще дальше идет ересиарх Савеллий, уже без нужды льстящий Сыну и уверяющий, что различие Сына и Отца — вообще одна видимость и Сын — сам себе готовый отец. Стивен довольно одобрительно размышляет о нем (эп. 1, 9), а Бык Маллиган непристойно пародирует его заключительным фарсом эпизода «Каждый сам себе жена». Все это вполне закрывало бы тему, будь Стивен католиком. Но он ушел из Церкви, догмат для него уже не абсолютная, а только умная и правдоподобная истина, и в итоге в единосущие он верит-не-верит, оставаясь в Гамлетовых сомненьях.

Измена же и предательство — навязчивая тема Джойса, они ему виделись повсюду, и в романе мы находим их во всех вариациях. Бык предательски действует со Стивеном, Молли изменяет Блуму, соратники предают героического Парнелла… и много еще подобного нам встретится до конца романа. Особенную же остроту имела тема женской измены. С большим знанием дела художник как-то заметил: «Как исследование ревности, „Отелло“ Шекспира далеко не полон». По его убеждению, измена — в самой природе женского, женственного начала, в самом Ewig-weibliche; в каждой женщине она живет, и всего больше — в женщине истой, настоящей. Это убеждение для него не повод для осуждений: тут — факт природы, не подлежащий моральному суду, хотя и несущий страдания (подобно смерти). Но оно у него столь глубоко, что без всяких других причин он смело и радикально меняет классические представления. Он меняет образ Энн Хэтуэй, ставя в центр образа измену. Точно так же он поступает с образом Пенелопы. Он делает предательство пружиной, двигателем сюжета обеих линий романа, и линии Улисса, и линии Телемака. У Гомера ничего этого нет, как нет и измены Энн в шекспировских матерьялах. Все основания — в личности Джеймса Джойса. И, утверждая устами Стивена, что мотив изгнания и измены — «первородный грех» Шекспира, в тысячах видов рассеянный в его мире, он рисует Шекспира по своему образу и подобию.

Шекспировское рассуждение Стивена не является научной концепцией и не стремится быть ею. Его фактическую основу составляют три источника, все не слишком академичные: 1) Георг Брандес. Вильям Шекспир. Критическое исследование. 1898; 2) Сидни Ли. Жизнь Вильяма Шекспира. 1898; 3) Фрэнк Харрис. Шекспир — человек и трагическая история его жизни. 1909. Брандес (1842–1927) — датский критик и философ, одно из главных имен в европейской литературной критике конца прошлого века. Его «Шекспир», казавшийся тогда новым словом, притязал на «художественность» и «научность», но понимал под первой натурализм, а под второй — кантианство и ницшеанство и находил в героях Шекспира «сверхчеловеков». Тогда же Лев Шестов подверг его подробной и резкой критике как «опошление» Шекспира; но, увы, книга Шестова «Шекспир и его критик Брандес» (СПб., 1898) никак не могла быть известна Джойсу. Сидни Ли — литературное имя Соломона Лейзераса (Лазаря) Ли (1859–1926), англ. литератора, писавшего в основном в биографическом жанре. Харрис (1856–1931) — англ. литератор и издатель газеты «Сатердей ривью», где в 1890-х годах печатал статьи, затем собранные в названную книгу. Стивен не притязает ни на логическую непогрешимость, ни на фактическую достоверность своей теории, заявляя Маги, что он и сам не верит в нее. Однако судьба художника, свои мысли о нем и его искусстве Стивену дороги и волнуют его. Речь его не теория, но и не пустая софистика: это опять — притча, как и в «Эоле». Притча о жребии художника, об искусстве и жизни в их кровной слитости, притча о Шекспире и не в последнюю очередь — о себе.

Дополнительные планы в данном случае вполне логичны. Орган эпизода — мозг (еще бы!), искусство — литература (поди возрази). Символ — Стратфорд, Лондон; цвет — отсутствует.

Эпизод был закончен в конце 1918 г., редактирован в январе — феврале 1919 г. и опубликован в апрельском и майском выпусках «Литл ривью». При книжном издании правка была значительной, однако радикального расширения не произошло.

В романе Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера» герой, имеющий «сугубое пристрастие» к Шекспиру, подробно рассуждает о Гамлете (ч. 4, гл. 13–16), переводит пьесу, адаптирует ее и участвует в ее постановке (ч. 5, гл. 4–12). В словах Листера — парафразы суждений Вильгельма из гл. 13 ч. 4.