Какие замены позволят из строки маяковский владимир

МАЯКОВСКИЙ Владимир Владимирович (1893–1930) Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — В.Н. Терехина

ЕСЕНИН Сергей Александрович (1895–1925)
ЕСЕНИН Сергей Александрович (1895–1925)
ГОРЬКИЙ Максим (1868-1936)
Ветвь на общем стволе. О литературном наследии российской эмиграции

ТЕРАПИАНО Юрий Константинович (1892-1980). “Литературная жизнь русского Парижа за полвека (1924-1974): Эссе, воспоминания, статьи

i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Текст научной работы на тему «МАЯКОВСКИЙ Владимир Владимирович (1893–1930)»

тель спорил с теми критиками, которые называли ее автора «переоцененным мещанином», подчеркивая, что написавший «потрясающую и возбуждающую книгу о Гоголе «мещанин»» слывет таковым лишь из-за глубокой русской религиозности, заставившей его увидеть в большевизме антихриста и предпочесть безрадостную жизнь вдали от родины.

На присуждение М. Нобелевской премии по литературе в 1929 статьей «Томас Манн» откликнулась газета «Возрождение» (1929. 14 нояб.). Автор ее, Г.Раевский, видел в М. «наиболее бесспорного» из кандидатов, подчеркивал его огромную роль в современной немецкой литературе. В кратком очерке творчества писателя его первый роман «Будденброки» (1901) назван «событием в истории развития натуралистической школы», которое одновременно стало и началом конца «чистого» натурализма для самого М., вся литературная деятельность которого прошла «под знаком психологического натурализма, — под знаком борьбы с ним, освобождения от него». В истории четырех поколений Будденброков, изложенной в романе, — истории расцвета их семейного (бюргерского) благополучия в первой половине XIX в. последующего падения и развала, автор статьи уловил интонации, присущие произведениям швейцарского реалиста XIX в. Г.Келлера (1819-1890), выразителя «крепкой и сильной» бюргерской морали. У М. однако эта мораль подтачивается и к концу произведения разрушается ядом «приобщения» к искусству. Одной из важнейших тем всего творчества немецкого писателя Г.Раевский видел именно неизбежное рождение художника из «настоящего» бюргерства — ведь «переживания художника всегда сопровождаются выстраданностью. И точный, яркий, сжатый образ, попадающий в цель с силой стрелы. — это месть художника миру за ту уязвимость, на которую он неизбежно им обречен».

МАЯКОВСКИЙ Владимир Владимирович (1893-1930)

Через отношение к М. деятелей русского зарубежья во многом выражалась острота противоречий между метрополией и эмиграцией, становление господствующих иллюзий и мифов. Более двухсот книг, статей, рецензий, мемуарных заметок полностью или частично посвящены поэту. Столь высокая степень внимания объясняется прежде всего тем, что М. был «не просто футуристом, стихотворцем и литературным советским воином, но был и подлинным поэтом» (Осоргин М. Вл. Маяковский // ПН. 1930. 17 апр.). Он встретил революцию знаме-

нитым не только в профессиональной среде, но и у читателей. Помимо отечественных изданий, проникавших за границу, отдельными книгами на русском языке выходили в Латвии поэма «Люблю» (1922) и «Избранное» (1930); в берлинском издательстве «Накануне» книги «Избранный Маяковский» (1923), «Вещи этого года» (1924), под маркой Госиздата — сборник «Маяковский для голоса» (конструктор книги Эль Лисиц-кий). В оформлении Д.Бурлюка в Нью-Йорке в 1925 были напечатаны книги «Американцам для памяти», «Солнце в гостях у Маяковского» и «Открытие Америки».

Важным было и то обстоятельство, что за границей оказались многие друзья и знакомые М., составлявшие привычную ему культурную среду Петрограда и Москвы. Так, эмигрировали писатели-футуристы Давид Бурлюк, Игорь Северянин, Илья Зданевич, Роман Якобсон, участники «Цеха поэтов» Георгий Иванов, Георгий Адамович, Николай Оцуп, композиторы Сергей Прокофьев, Игорь Стравинский, Артур Лурье, художники Борис Григорьев, Иван Пуни, Виктор Барт, Юрий Анненков, ранее уехавшие Наталия Гончарова и Михаил Ларионов, Сергей Дягилев и др. Все они встречались с М. во время его зарубежных поездок в Германию, Латвию, Польшу, США, Францию и Чехословакию, оказывали содействие, помогали устанавливать творческие контакты. В Берлине осенью 1922 М. был тепло принят эмигрантским сообществом. О нескольких обедах с участием М., А.Белого, Б.Пастернака записал в дневнике Вл.Ходасевич. Н.Минский, председатель берлинского Дома искусств, направил М. приглашение на лекцию В.Шкловского. Издательство «Геликон» предложило издать его книгу. М. помог И.Северянину продать рукописи 4-х книг издательству «Накануне» (две из них вышли одновременно с книгами М.). Он выступал в Доме искусств вместе с Северяниным в болгарском землячестве, читал «Солнце» в мастерской художника И.Пуни, встречался с С.Прокофьевым. При поддержке С.Дягилева М. посетил Париж, где 24 ноября 1922 в его честь был дан обед с участием около пятидесяти русских и французских деятелей искусств. От имени писателей И.Зданевич знакомил его с «жизнью пишущего Парижа», от художников его приветствовала Н.Гончарова, которая говорила, что литые стихи М. родственны писаниям протопопа Аввакума, Пушкина, Ломоносова, — «это создание как бы многокрылого Бого-Быка, глубоко человеческого, не имеющего в себе ни слабости, ни бесформенности» (Терехина В.Н. Гончарова, Ларионов, Маяковский: Париж, 1922 год // Н.Гончарова и М.Ларионов. Исследования и публикации. М.,2001. С. 228).

На этом этапе М. стремился объединить усилия левых художников, восстановить единое культурное пространство. В Берлине участвовал в международном журнале «Вещь», где был опубликован его «Приказ по армии искусств», а стих. «Сволочи» в переводе на французский язык М.Цветаевой (1922. № 1). Один из создателей журнала И.Эренбург писал М. 3 июня 1922: «О «Вещи» — она издается только для России (эмиграция не в счет). Но мы не получаем из России материал, № 4 должен быть специально посвящен России. Шлите свое и всех, кому «Вещь» близка. Без срочной присылки серьезных партий материалов из России (стихи, статьи и пр.) мы прикончимся» (Терехина В.Н. С. 231).

В Париже между М. и группой «парнасских русских», объединенных вокруг журнала «Удар», велись переговоры о совместных действиях. После возвращения в Москву М. подал в Агитотдел ЦК РКП(б) заявление с просьбой разрешить издавать журнал. В приложенном плане «Ле-фа» был назван «Иностранный отдел» при участии Р.Якобсона, Д.Бурлюка, парижского «Удара». И.Зданевич сообщал М. в мае 1923: «Мы образовали «Через» — тактическая группа. Посылаю две программы». В самом названии — «Через» — отразилась та же идея переброски моста «через головы поэтов и правительств». Позже И.Зданевич вспоминал: «Стена, отделявшая Париж от Советской России, стала падать. мы. воображали себя попутчиками» (Терехина В.Н. С. 231).

Однако попытки М. собрать воедино левые силы были практически безрезультатны ввиду растущего идеологического противостояния метрополии и эмиграции. Внутри русского зарубежья также усилилось размежевание между теми, кто сочувствовал советской России, и теми, кто был непримиримым ее врагом. М. определял последних как «непримиримую эмиграцию», «злостную эмиграцию Мережковских и Гиппиус».

Поляризация мнений вокруг личности М. нарастала от полного осуждения его как «самого низкого, самого циничного и вредного слуги советского людоедства» (Бунин И. Воспоминания. Париж, 1950. С. 237) до признания в нем «национальных русских свойств: широкой натуры, анархизма, отсутствия сдерживающих начал, изобретательности, хватающей через край» (Лосский Н. Характер русского народа. Франкфурт-на-М., 1957. С. 82). Столь же различно воспринималось творчество М., которое, по мнению В.Ходасевича, не имело будущего («Лошадиной поступью прошел он по русской литературе — и ныне, сдается мне, стоит при конце своего пути. Пятнадцать лет — лошадиный век» // В. 1927. 1 сент.) и, напротив, как утверждала М.Цветаева, все обращено в будущее

и «оборачиваться на Маяковского нам, а может быть и нашим ввукам, придется не назад, а вперед» (Новый град. 1933. № 6. С. 29).

Среди важнейших проблем творчества М., привлекавших наиболее пристальное внимание критиков русского зарубежья, выделяются отношение поэта к революции, нравственно-философские искания, проблема традиций и новаторства. Как отмечалось, за литературной жизнью русской эмиграции стоял широкий и противоречивый спектр политических взглядов и позиций — от монархизма до «национал-большевизма». Политическое самоопределение становилось решающим фактором жизненных и творческих судеб интеллигенции по обе стороны российской границы, а поэтическое творчество оказывалось, как было не раз в отечественной истории, деянием, соизмеримым с воинским по силе действия и противодействия. М.Слоним указывал на проявление идеологических пристрастий при анализе творчества М.: «Казалось бы, здесь, где можно говорить во весь голос, не опасаясь ГеПеУ, вне досягаемости всяких административных нажимов и полицейских приказаний, можно было проявить объективность в отношении Маяковского и честно попытаться понять его творчество. Но как там — захлебывание от восторга, так здесь — захлебывание от ненависти. Там политический апофеоз, здесь — политическая анафема» («Два Маяковских» // Воля России. 1930. № 5-6. С. 449). Анализ восприятия творчества М. с точки зрения политических реалий и конкретных идеологических позиций авторов позволяет выделить три основных подхода: отождествление творческой практики и взглядов поэта с политикой большевизма; оценка его сотрудничества с революцией как источника жизненного и творческого кризиса; выявление плодотворности для поэта его связей с революцией.

Политическая анафема определяла тональность всех высказываний И.А.Бунина. Уже в коротких эпизодах «Окаянных дней» (гл. «Ночь на 25 апреля», 1919, затем использована в «Автобиографических заметках») он уравнивал М. и Ленина, олицетворявшего враждебные писателю силы: «Ведь шел тогда у нас пир на весь мир, и трезвы-то на пиру были только Ленины и Маяковские». Из воспоминаний о скандальном вернисаже финских художников в апреле 1917 в Петрограде Бунин делал несоразмерный, но естественный для него вывод: «Полифемское будущее России принадлежит, несомненно им, Маяковским, Лениным. Маяковский утробой почуял, во что вообще превратится вскоре русский пир тех дней» (Бунин И.А. Собр. соч. Берлин, 1935. Т. 10. С. 115). Подтверждением служит и психологически точная запись В.Н.Муромцевой-Буниной от 13 декабря 1922 по поводу гастролей Московского Художе-

ственного театра: «За ужином я сидела с Милюковым, который был очень любезен. Речей не было, по уговору, но вдруг, уже почти в конце ужина поднимается изящная фигура Качалова, томно становится у колонны и начинает читать «Солнце» Маяковского Милюков говорит: «Я думал, что Маяковский совсем не умеет писать, а теперь вижу, что он поэт». Когда Качалов кончил под аплодисменты ошалевших эмигрантов и стало тихо, Ян громко сказал: «Поедем, а то, пожалуй, еще будут читать и ленинские речи. » (Устами Буниных. Франкфурт-на-М., 1981. Т. 2. С. 104). В дальнейшем И.Бунин перенес идейное неприятие с личности на творчество поэта, причем, дискредитации подверглись не только произведения, использованные сталинской пропагандой, но и дореволюционные. Анализ поэтики, предпринятый им в отдельном очерке, послужил подтверждению изначально негативной концепции: «Маяковский — величайший хулиган русской литературы» (Бунин И. А. Публицистика. М., 2000. С. 456). М. призван «разжечь самое окаянное богохульство. и самую зверскую классовую ненависть, перешагнуть все пределы в беспримерном похабном самохвальстве и прославлении РКП» (Бунин И. Воспоминания. С. 241). Таким образом, ради «уничтожения идейного противника» И.Бунин лишал М. всякого литературного таланта, что было, по замечанию Р.Гуля, не только пристрастно, но и опрометчиво, поскольку именно так изображали поэта фельетонисты. Они развенчивали Маяковского за его агитки и сводили «к тем самым плакатам и частушкам, за которые прославляли его Зонины и прочие коммунистические псевдокритики» (Слоним М. С. 449).

Значительно труднее интерпретировать последовательные и аргументированные выступления В.Ходасевича. Свое отношение к М. он определил как восемнадцатилетнюю вражду: «Долг мой — бороться с делом Маяковского и теперь, как боролся я прежде, с первого дня, — ибо Маяковский умер, но дело его живет. Требовать от меня, чтобы я «корректно» склонил голову перед могилой Маяковского, совершенно так же «странно и напрасно», как тре-бовать от политической редакции «Руля», чтобы она преклонилась пред мавзолеем Ленина» (Ходасевич Вл. Книги и люди // В. 1931.

30 июля). Прозванный Буниным «муравьиным спиртом», Ходасевич отличался особой едкостью литературных характеристик, в чем не делал исключений для себя («. ужели бешеная злость / И мне свой уксус терпкий бросит?»). М. в глазах критика утрачивал индивидуально -творческие черты и представал олицетворением «разрушителя и осквернителя русской поэзии», который и в литературе, и в политике связал

себя с погромом, а не революционным обновлением. К творчеству М. он обращался многократно: помимо памфлета «Декольтированная лошадь» (В. 1927 1 сент.) и некролога (В. 1930. 24 апр.) Ходасевич в 1930-е вступал в полемику с Р.Якобсоном, А.Бемом, Г.Адамовичем и др. Характеризуя футуризм как литературный большевизм, он показывал губительность политизации искусства, объединявшей, по его мнению, «босяков духовных и босяков просто». Более того, как и Бунин, он рассматривал творчество М. в качестве рифмованного эквивалента идеологии советского общества. Свою враждебность Ходасевич объяснял тем, что М. «свой несомненный талант обратил на дурные цели». Ходасевич настаивал на том, что, вопреки сложившемуся мнению, М, являлся не новатором, а контррево-люционером в поэтической и политической сферах.

Эта позиция получила своеобразное развитие в более поздней статье Г.Иванова. Он сравнивал поэта с одним из немногих атрибутов «великого октября, которые можно сохранять без ущерба для нынешнего сталинского режима. Таких атрибутов, — замечал Г.Иванов, — становится все меньше — скоро, пожалуй, не останется ни одного, кроме мумии Ленина. «Ритмы Маяковского» — тоже такая же маленькая мумия прошлого» («Литература и жизнь: Маяковский, Есенин» // В. 1950. № 8. С. 193). Из этого тезиса проистекал и политически заданный разбор произведений М. В то же время критик решительно выводил за пределы социологического анализа творчество С.Есенина, на сравнении с которым основывалась его статья. Подобную методологию использовали по преимуществу П.Пильский, Ю.Офросимов, А.Яблоновский, В.Михайлов и другие современники поэта. Им возражал, в частности, А.Бем в серии статей на страницах газеты «Руль», посвященных спору о М. Признавая Ходасевича крупнейшим критиком зарубежья, Бем писал: «Ходасевичу нельзя отказать в большой художественной зоркости, в остроте и меткости наблюдений, но при всем том его талантливые критические статьи носят на себе слишком яркую печать его художественной индивидуальности, слишком явно выражают его «писательские» вкусы. в отдельных случаях не может он подняться над временным и случайным». Это происходило отчасти потому, что «критика оказалась не в руках критиков, а в руках писателей, чаще всего — поэтов». Статья о М. «отражала не столько его литературные взгляды, сколько его личное отталкивание от Маяковского, всем своим поэтическим обликом ему чуждого» (Руль. 1931. 6 мая).

Значительную группу составляют критические суждения тех, кто допускал возможность сотрудничества с советской властью поэта-

романтика, увлеченного перспективой преобразования мира и человека. В желании придать грядущей гармонии планетарный масштаб М., как писал Н.Оцуп, «влюбляется в Ленина, славит его дело с жаром личной восторженности, в которой патетика веры почти совершенно правдива» (Оцуп Н. Литературные очерки. Париж, 1961. С. 156). При этом такие критики, как Г.Адамович, Н.Ульянов, Р.Гуль, С.Шаршун, отделяли несомненный для них талант М. от «боевой зарядки», по выражению Н.Оцупа, его поэзии. Следует отметить, что в данном случае идеологическая несовместимость не препятствовала признанию творческих заслуг поэта. Р.Гуль, например, писал: «»Левый марш» жизненно отвратителен и художественно прекрасен» («Мораль в искусстве» // Накануне. 1923. 30 сент.). Конфликт между идеей и ее художественным воплощением истолковывался преимущественно как источник его внутренней драмы. Так, разочарованием в результатах воспетой им революции, которая подменила борьбу за человека борьбой классовой, Ю.Анненков объяснял слова М.: «Можно быть «чистокровным» коммунистом, но — одновременно — совершенно разойтись с «коммунистической партией» и остаться в беспомощном одиночестве». Он подчеркивал: «Драма Маяковского была нашей общей драмой, драмой молодых поэтов, писателей, художников, композиторов, деятелей театра» («Дневник моих встреч. Цикл трагедий». Нью-Йорк, 1965. Т. 1 С. 183, 209). Писатель и художник С.Шаршун рассказывал, что в том же 1929 слышал от М.: «Хорошо вам, что живете в Париже, что вам не нужно, как мне, возвращаться в Москву! Вы здесь свободны и делаете, что хотите, пусть иногда и на пустой желудок, снискивая пропитание раскраской платочков!». «Так оставайтесь!» — «Нельзя! Я Маяковский! Мне невозможно уйти в частную жизнь! Все будут пальцами показывать! Там этого не допустят» (Шар-шун Н.С. Генезис последнего периода жизни и творчества Маяковского // Числа. 1932. № 6. С. 221). Анализируя причину трагического конфликта, Л.Троцкий рассматривал изменение политической ситуации в советской России конца 1920-х как губительное для потенциально больших возможностей М. в области революционной поэзии и обновления языка искусства. В некрологе он признавал: «Да, Маяковский мужественнее и героичнее, чем кто бы то ни было из последнего поколения старой русской литературы. искал связи с революцией. Да, он осуществил эту связь неизмеримо полнее, чем кто бы то ни было другой. Но глубокая расколотость оставалась в нем. А он долго и свирепо не хотел идти в административно-авербаховский колхоз «пролетарской» лжелитературы» (Т. Самоубийство В.Маяковского // Бюллетень

оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж, 1930. Май. С. 40). Поднимая над литературой «коллективного Малашкина», партийная бюрократия, по Троцкому, обедняла ее тем, что исключала опыт футуризма, ограничивала место М. «попутничеством». Неудовлетворенность развитием этого конфликта привела поэта к самоубийству, которое Троцкий назвал общественно-политическим актом.

Более объективно проблема взаимоотношений поэта и революции представлена работами М.Цветаевой, М.Осоргина, Р.Якобсона, Д.Святополк-Мирского, М.Слонима, Ф.Иванова и др. В них не только стремление осмыслить роль М. в «стане мировых певцов», но искреннее желание понять и принять его политический выбор. «Без Маяковского русская революция бы сильно потеряла, так же как сам Маяковский — без Революции», — писала М.Цветаева («Эпос и лирика современной России» // Новый град. 1933. № 7. С. 72). Она подчеркивала, что обновление и расширение поэтического мира М. происходило на пути, открытом революцией, в преодолении замкнутости, обособленности, в слиянии со «стопятидесятимиллионным народищем». Признание этого требовало личного мужества, поскольку, как известно, после приветственного слова на парижском вечере М. поэтесса лишилась возможности печататься в

ряде газет. «Мне весь Маяковский роднее всех воспевателей старого мира, — писала Цветаева. — Завод или площадь Маяковского роднее феодального замка или белых колонн поэтического Бунина. И эмиграция, не приняв меня в свое лоно, права. Она, как слабое издыхающее животное, почуяла во мне врага» (Саакянц А. Вл. Маяковский и М.Цветаева // В мире Маяковского. М., 1984. Кн. 2. С. 193). Еще ранее М.Слоним проанализировал внутренние мотивы сближения поэта с революцией и сделал вывод о том, что М. стал певцом ее потому, что сам, по темпераменту, по психологии был бунтарем и революционером. Критик допускал, что лишь немногое из поэтического наследия М. останется в русской литературе, но его влияние как обновителя поэзии не ослабеет. Р.Якобсон считал М. одним из лидеров поколения, «растраченного революцией». При этом он интерпретировал понятие революции не конкретно-политически, а в качестве способа борьбы с рутиной времени и катализатора Революции Духа. Он писал, что «изначальная слитность поэзии Маяковского с темой революции многократно отмечалась. Но без внимания оставлена была иная неразрывность мотивов в творчестве Маяковского: революция и гибель поэта» (Якобсон Р. О поколении, растратившем своих поэтов // Смерть Вл. Маяковского. Берлин, 1931.

С. 14). Таким образом, гибель поэта — условие грядущего вселенского воскресения, а революция — источник будущей гармонии. Важно отметить, что обширные аналитические статьи Р.Якобсона, М.Слонима, Д.Святополк-Мирского оказали воздействие на формирование концепции жизни и творчества М. у зарубежных славистов и остаются существенными аргументами против схематизации и бесконфликтности в понимании поэта. В целом, по мнению Ф.Степуна, русское зарубежье заинтересованно подходило к «взаимоотношению творящей России и РКП, стоящей на пути русского творчества». Но сознавая ограниченность социологического, а тем более узкополитического подхода, ряд критиков допускал, что «когда пора политических оценок пройдет и художественная критика снова попробует быть беспристрастной, тогда. в числе оставшихся окажутся на равной степени признания и «белогвардейка» Марина Цветаева, и «коммунист» Владимир Маяковский, оба наиболее сильные, хотя и «гражданские» поэты последних лет» (Осоргин М. Рец. на кн. В.Маяковского «Для голоса» // СЗ. 1924. № 22. С. 456).

Нравственно-философские проблемы творчества М. рассматривали те деятели русского зарубежья, которые сохраняли и развивали традиции русской духовности, идеи религиозного обновления, нравственной ответственности. Опирающееся на эти основы направление критической мысли не получило развития в советском маяковедении, более того, искоренялось как идеалистическое, несовместимое с научной трактовкой наследия поэта. При этом игнорировалась внутренне присущая М., носителю русской культуры, устремленность к трансцендентному, которое относится то к вечному, к иному миру, то к будущему, к этому миру. Восприятие мира сквозь призму религиозно-философских представлений о жизни и смерти, о Боге и человеке, порыв к воскресению и одновременно вполне конкретное отражение повседневности, позитивистских проектов земного рая — коммунизма, прямой атеизм, — вот наиболее конфликтные особенности художественного сознания М., отмеченные его современниками в эмиграции. Доминирующая в раннем творчестве поэта богоборческая тема рассматривалась ими преимущественно в русле воздействия идей Ф.Достоевского и Ф.Ницше. «Как и Ницше, Маяковский — религиозная натура, убившая Бога. Как много тут русского при всей всечеловечности этого типа, — признавал Н.Устрялов. — .Он или погибнет, как Ницше, или закричит «Осанна», как Достоевский, — этот вдохновенно-косноязычный поэт русской революции, ее пророк и паяц» («Религия революции. В.Маяковский» // Под знаком революции. Харбин, 1925. С. 291). На место свергнутого Бога выдвига-

ется Человек, поскольку ниспровергается не религия, а лишь «устаревший» Бог, неспособный осуществить Царствие земное. М., по наблюдению Ф.Иванова, не стремился к безверию, напротив, создавал антропоцентрический миф, основанный на вере в безграничные возможности духовно свободного человека («Красный Парнас». Берлин, 1922. С. 72). В этом аспекте его искания совпадали с русской социально-революционной идей, провозглашенной Н.Бердяевым, С.Франком, Л.Шестовым и др. Не случайно Н.Устрялов еще в 1920 определял творчество М. как наиболее ценный аутентический документ революции, определяющий мотив которого — мотив религиозный.

Вместе с тем во многих работах подчеркивалась бесперспективность замены традиционных христианских догматов лозунгами «религии социального прогресса», иллюзией бессмертия на земле, столь вдохновлявшей М. Недостаточность позитивистских теорий отмечал Н.Оцуп: «Как рыба, выброшенная на песок из моря пусть и не совсем глубокого прометеизма, поэт задыхался, ища воздуха в идеях коммунизма, которые по самой своей природе какую бы то ни было религиозную глубину уничтожают» («Литературные очерки». Париж, 1961. С. 156). Гибельной считал критик и попытку подмены Бога Человеком. «Присутствие Творца, — пояснял Н.Оцуп, — могло быть взято под сомнение даже глубоко и трагически верующим Тютчевым, но поэт не может, хотя бы и сомневаясь, признать Богом самого себя» (Там же. С. 168).

Обнаруживая в апокрифических образах М. глубокую укорененность в русской и мировой христианской культуре, русское зарубежье в значительной мере рассматривало трагическую судьбу М. в контексте нравственно-религиозных проблем бытия. Т.о. смерть поэта из факта индивидуальной биографии переносилась в сферу проявления трансцендентного. Основными составляющими духовной драмы назывались союз с враждебными гуманизму силами, обезбоженность, искупительное прозрение. Так, о неспособности М. примирить потребности социальной революции, государства и его политики с внутренне необходимыми ему традиционными нравственными ценностями писали Г.Федотов, И.Ильин, В.Вейдле, Н.Берберова и др. Они признавали за поэтом попытку отстоять самоценность личности в условиях складывавшейся тоталитарной системы и коллективистской унификации, то, что М.Осоргин назвал умением «любить до самоуничтожения». В работах Н.Устрялова, Н.Оцупа, Н.Евреинова, А.Бахраха обсуждалась разрушительная для человека замена духовного утилитарным, обезбоженность,

черты которой присутствовали в творчестве поэта второй половины 20-х. Наконец, об искупительном прозрении как решающем мотиве ухода М. из жизни говорили Г.Адамович, Ю.Анненков, А.Лурье, С.Шаршун, М.Осоргин и др. Н.Оцуп писал, что «самоубийство его походило на признание: не вышло! Вышла громкая слава (какая именно и насколько времени, решит потомство), вышло участие в деле социалистического строительства (суд над которым тоже дело будущего), но не вышло превращение своей судьбы в религиозный миф. Пуля, пробившая его сердце, не была ли прозрением. От Бога никуда не уйдешь» (Там же. С. 158). Т.о. религиозно-философский подход к пониманию внутренних установок личности поэта и его деятельности, ключевых образов и мотивов творчества способен, несмотря на известную ограниченность, вывести восприятие наследия М. из идеологической плоскости на более высокий проблемный уровень.

Связи творчества поэта с русской классической литературой, с одной стороны, и с футуризмом — с другой, привлекали наибольшее внимание деятелей русского зарубежья, поскольку непосредственно проецировались на их художественный опыт: сохранение и развитие традиций классики в условиях эмиграции становились не только творческой, но и нравственной миссией писателя. Стремясь на этом пути преодолеть политические пристрастия и отмежеваться от крайностей ангажированной критики, многие авторы тем не менее отмечали, что в условиях общей идеологизации сознания суживаются возможности собственно эстетического подхода. Так, Ю.Иваск писал: «Маяковский — политический враг, но в лирике — зачастую друг. Отнимем у враждебных нам политиков лучшего Маяковского, большого поэта» («Цветаева-Маяковский-Пастернак» // НЖ. 1969. № 95. С. 179). Именно в 1920-е произведения Маяковского стали объектом научного анализа и вошли в первые хрестоматии русской литературы и систематические курсы Д.Святополк-Мирского, А.Ермолинского, М.Слонима и др. Т.о. был сделан шаг к включению М. в парадигму классических образцов, «общей лирики ленту». В качестве ближайших предшественников поэзии М. чаще других называли творчество Державина и Некрасова. Святополк-Мирский указывал на «первые звуки «державинской» гражданственности, первые раскаты революционного грома в поэмах, написанных в глушайшие для революции годы войны. Северное сияние Ломоносова перекликается с Солнцем Маяковского и золотые стерляди Державина с красными быками Гумилева» («Поэты и Россия» // Версты. 1926, № 1. С. 145). Вслед за ним, актуализируя мажорность, гиперболичность, всеохват-

ность Державина, развитые М., В.Вейдле напоминал о барочных чертах (упоение безобразным и великолепием, дисгармония, выразительность, а не совершенство). Г.Адамович видел в М. официального поэта советского государства, чей статус сродни «государственности автора «Фелице»: «Кто же, кроме него, мог претендовать на это звание? Демьян Бедный слишком бездарен. Пастернак слишком темен, а других поэтических знаменитостей и нет в России» («Маяковский» // ПН. 1930. 24 апр.). Более подробно проанализированы традиции Некрасова, общность пафоса поэтов Г.Адамовичем. «Маяковский был чрезвычайно талантливым человеком и мог бы стать очень большим поэтом. Не думаю, — писал критик, — чтобы после Некрасова у кого-либо в русских стихах явственнее звучали ноты трагические. В голосе Маяковского была медь, был закал. «Облако в штанах» было редким поэтическим обещанием» («Комментарии». Вашингтон, 1967. С. 199). Расценивая последующее творчество М. как не вполне воплотившееся, он вновь обнаруживал «некрасовское дыхание» в последней поэме «Во весь голос». Иначе характеризовал это явление Н.Оцуп, отмечавший, что М., певец России пролетарской, нашел у Некрасова не только пропагандистские нотки оратора, бойца за социальную справедливость, но и крепость речевых интонаций, готовые ритмы, способность заставить петь прозаическую строку. Но родство поэтики критик объяснял творческой «зависимостью» М., его подражательностью. «Критики «парижской школы» развивали сложившееся до революции негативное отношение к футуризму и вместе с тем произведения М. 20-х, нередко неприемлемые идейно-тематически, воспринимали как более близкие с точки зрения большей традиционности художественных средств. Это обстоятельство использовалось для укрепления позиций «литературных реставраторов». Следует отметить, что в 30-е при утверждении образцового искусства социалистического реализма в реестр классиков наряду с Пушкиным был включен М. Эстетическое вновь было призвано на службу политическим целям, когда, как отмечал Г.Иванов, для Запада «пишется учитесь у Маяковского», — как-никак футуриста, новатора, ученика Маринетти, Верхарна, Уолта Уитмена. » Произносится же для внутреннего употребления. — Учитесь у Сталина, Политбюро, казармы, чайной, квасного национализма. без всяких там формальных методов и выкрутасов» (с. 196).

Не только по отношению к традиции, но и в связи с проблемой новаторства М. шла острая борьба мнений. Согласно одной концепции поэт был тесно связан с футуристическим движением и рассматривался преимущественно в его границах (Д.Бурлюк, А.Лурье, Ф.Иванов,

Е.Аничков). Так, Ф.Иванов считал, что в недрах этого движения у поэта сложился пусть утопический, но в основе своей оптимистический пафос жизнестроения (позитивизм) в содержании и гротескно-эмоциональная манера письма (экспрессионизм): «Вместо юмора — шарж, вместо образа — плакат» (с. 74). Отход от формальных экспериментов раннего творчества интерпретировался как обеднение поэтики. Перестав быть творческим авангардистом, Маяковский, как заключал М.Слоним, превращался в «комментатора последних известий»: «Футуризм привлекал его своим буйством, своим отрицанием установленных традиций и авторитетов. в нем бушевало подлинное поэтическое и гражданское неистовство иконокласта, которого не могли удовлетворить ни желтая кофта, ни очередные скандалы и драки на литературных диспутах» (Слоним. С. 448).

Противоположная концепция — М. никогда не был новатором — заявлена В.Ходасевичем в памфлете «Декольтированная лошадь». Критик высказал парадоксальную мысль о том, что М. произвел «самую решительную контрреволюцию внутри хлебниковской революции. постепенно сумел перевести капитал футуризма на свое имя. Сохранив славу новатора и революционера, уничтожил то самое, во имя чего было выкинуто знамя переворота. По отношению к революции футуристов М. стал нэпманом» (В. 1927. 1 сент.). В таком подходе к творчеству поэта проявился своеобразный эстетический консерватизм Ходасевича, которому были органически чужды словотворческие эксперименты футуристов. Более того, отказывая Маяковскому в новаторстве, критик обозначал все его творчество как сплошное заимствование и огрубление поэтических средств, найденных предшественниками: «Если бы Хлебников, Брюсов, Уитмен, Блок, Андрей Белый, Гиппиус да еще раешники доброго, старого времени отобрали у Маяковского то, что он взял от них, — от Маяковского осталось бы пустое место» (там же). Несправедливость полемических выпадов Ходасевича сознавали современники, в частности Р.Якобсон, возражавший критику: «Слово Маяковского качественно отлично от всего, что в русском стихе до него /было/, и сколько ни устанавливать генетических связей, — глубоко своеобычен и революционен строй его поэзии» (Якобсон. С. 7). Свидетельством тому являлся и высокий авторитет среди эмигрантской молодежи русского футуризма, на который в разной степени ориентировались их объединения — «Гатарапак», «Палата поэтов», «Сотня с Парнаса». Со слов Ходасевича известно, что «дважды, сперва Маяковскому, потом Луначарскому, подносились для издания в Москве целые рукописные сборники

— плоды эмигрантского недозрелого футуризма» (оба, по мнению Ходасевича, с презрением отмахнулись и были, конечно, правы). При этом существовало взаимопонимание между ветеранами авангарда, теми, кто вступал на этот путь, и художниками менее радикальных направлений. Не случайно, А.Бем назвал «Охранную грамоту» Б.Пастернака косвенным ответом Ходасевичу, подтверждающим, что «ощущение значительности Маяковского как явления литературного было широко распространено среди самых разнообразных, часто даже враждебных футуризму кругов» (Руль. 1931. 8 окт.). Игорь Северянин признавал в 1926: «В нем слишком много удали и мощи, / Какой полны издревле наши рощи, / Уж слишком он весь русский, слишком наш!» («Медальоны». Белград, 1934. С. 37). Не случайны сравнения Маяковского с Ильей Муромцем (Р.Гуль), Аникой-воином, «и в то же время нескладным, сентиментальным. очень добрым и искренним» (М.Осоргин), Голиафом (Н.Оцуп). Черты Маяковского, поэта-авангардиста, воплотил Илья Зданевич в герое романа «Восхищение» (1928).

Однако еще более основательно проблема соотношения традиций и новаторства в поэтическом мире Маяковского решается с учетом художественной практики XX в. В сложном противоречивом взаимодействии традиционного и авангардного шло обновление языка искусства, в том числе через усвоение опыта Маяковского, например, у Бориса По-плавского (сб. «Флаги»). Значительность и продуктивность этого вклада в эстетические поиски многократно подтверждаются как поэтами, художниками, так и критиками. Например, Л.Гомолицкий, характеризуя творчество молодых поэтов пражского объединения «Скит поэтов» и программу «формизма», отмечал: «Среди эмигрантских поэтов, в большинстве унаследовавших традиции позднего «акмеизма», скитники не пожелали порывать линии преемственности, ведущей от символизма через русский футуризм. Было ли это сознательно принятой «программой», или пришло вследствие того, что в Праге наши молодые поэты пережили увлечение «советской» поэзией (Маяковский, потом Пастернак), — в конце концов это неважно. Важен сам по себе факт зависимости «Скита» от символической традиции в ее футуристическом продолжении)» («Арион». Париж, 1939. С. 41). Маяковский оказался для них символом «метафорической» поэзии, построенной на ассоциациях, сниженных образах, соединении архаизмов с вульгаризмами, оживлении тропов. Однако по наблюдению критика «метафорический» стиль Головиной, Чегринцевой стал более приглаженным, «вся изощренность «Скита» пошла на эстетизацию приема» (там же). О подобной тенденции писал

М.Осоргин еще в 1924, указывая, что «Маяковский — для избранных: для чуждых политике любителей искусства и для чуждых искусству любителей политики» (СЗ. 1924. № 22. С. 458).

Со второй половины 20-х восприятие творчества Маяковского все более политизируется, в его адрес раздаются обвинения в сервелизме, приспособленчестве: «звезда Маяковского закатилась». То, что было доступно по обе стороны границ в начале 20-х, стало невозможно и даже смертельно опасно на рубеже 30-х. «Если прежде приходилось отстаивать мнение, что самое деление русской литературы на «советскую» и «эмигрантскую» неверно, что существует единая русская литература, идущая своими особыми путями, то сейчас, как это ни тяжело признать, приходится встать на иную точку зрения. За последнее время все резче и резче обозначается уже подлинный разрыв между литературой подсовет-ской и литературой зарубежной» (Бем А. Письма о литературе // Руль, 1931. 6 мая).

В сентябре 1929 был принят указ ВЦИК об уголовной ответственности «невозвращенцев» (закон о перебежчиках), изданный после того, как сотрудник советского посольства в Париже Г.Беседовский бежал через ограду и попросил политического убежища. Вскоре А.Бем, размышляя о самоубийстве М., сравнил его смерть с прыжком через стену советского режима: «Неужели «прыжок через стену» дает забвение прошлого, а «прыжка в смерть» для этого мало?» (Руль. 1931. 6 мая). Владислав Ходасевич возражал против «интеллигентского прощения» М. за «прыжок в смерть», ибо не предполагал у него ни раскаяния, ни сопротивления советскому строю. С.Шаршун, напротив, увидел в трагедии поэта искупление: «Маяковского нужно считать выполнителем некоторой духовной миссии. Его жест — победа эмиграции, моральный стимул. Да, я зачисляю Маяковского в «невозвращенцы»!» (Шаршун. С. 219).

Близкую Ходасевичу точку зрения высказал Андрей Левинсон в некрологе на страницах парижской газеты «Ла нувель литтерер»: «Он рухнул в тридцать шесть лет, в полном расцвете сил, пережив многие годы своего большого и странного таланта, который был использован для недостойных целей и омерзительной повинности» («Поэзия в Советской России: Самоубийство Маяковского» / Публ. Л.Селезне-ва // Лит. Россия. 1993. 7 июля). Вместе с тем Левинсон не исключал М. из того трагического ряда, который виделся многим его современникам: поэт ушел, чтобы «присоединиться, четвертым по счету, к разгневанным теням трех великих поэтов своего поколения, обреченных «новой Россией»

на преждевременную смерть: первый — Николай Гумилев, молодой глава школы, влюбленный в безукоризненное мастерство, поставленный к стенке в подвалах ЧК; Александр Блок, романтический гений, который поверил, что слышит «музыку революции» и который скончался, пропитанный отвращением к ней, в несказанной нищете; Сергей Есенин, «развращенный крестьянский мальчик», который прославил с превосходной свежестью чувства мистическое возрождение России и которого реальность задушила в четырех стенах. Великая скорбь русской поэзии!» (там же). Спорные или несправедливые оценки Левинсона послужили катализатором конфликта, в который было втянуто более 120 писателей и художников русского зарубежья и Франции. Письмо протеста против оскорбления памяти М. подписали 108 деятелей искусств, в т.ч. Ю.Анненков, Н.Альтман, Н.Гончарова, М.Ларионов, В.Познер, О.Цадкин, И.3даневич, П.Пикассо, Р.Деснос, Ж.Превер, А.Мальро, Ф.Леже, А.Муссинак и др. От имени французских сюрреалистов Луи Арагон явился к Левинсону и дал ему пощечину (Н.Берберова писала об «избиении»). В ответ на письмо «левых» появился протест 28 виднейших писателей русского зарубежья. Б.К.Зайцев обращался к И.А.Бунину 24 июня 1930 с просьбой дать свою подпись, а также подпись Кузнецовой и Зурова: «Текст написан мною, редактируется окончательно Ходасевичем. Тон спокойный. Очень спешим — текст взялся писать Алданов, но уехал, ничего не сделав. Пусть и он не возражает — французов собирать уже некогда» (НЖ. 1981. № 143. С. 217). Среди подписавших письмо кроме упомянутых — Г.Адамович, Н.Берберова, З.Гиппиус, А.Куприн, С.Маковский, Д.Мережковский, В.Сирин, Ю.Терапиано, Н.Тэффи, В.Вейдле и др. Основной тезис письма был, очевидно, сформулирован Ходасевичем и содержал оценку как творчества М., так и демарша «одного французского писателя», т.е. Арагона. «Какими бы ни были возможные нюансы относительно приятия поэтического таланта Маяковского, — говорилось в письме, — мы, русские писатели, лучше информированные о сегодняшнем положении нашей литературы, утверждаем, что Маяковский никогда не был великим русским поэтом, но только сочинителем официозных стихов, находящимся на службе у коммунистической партии и правительства СССР» (Лит. Россия. 1993. 7 июля). Политический аспект стал господствующим в отношении к Маяковскому и существенно повлиял на восприятие его творчества.

1915

Визитная карточка дореволюционного Маяковского — футуриста, чьи тексты обещают что-то большее, чем футуризм. Поэт, объявивший себя голосом улицы, сгорает от любви к женщине по имени Мария, отрицает старое искусство и бросает вызов Богу, и всё это со страстью и словесной изобретательностью, которой ещё не было в русской поэзии.

комментарии: Светлана Казакова

О чём эта поэма?

«Облако в штанах» — поэма Владимира Маяковского в четырёх частях, которую автор называл «катехизисом Краткое изложение основных догматов христианства (с древнегреческого κατηχισμός — поучение). Обычно катехизис излагается в форме вопросов и ответов. В переносном смысле под катехизисом понимают любое хрестоматийное произведение, которое содержит в себе свод неких непреложных правил. ⁠ сегодняшнего искусства». Композиция «тетраптиха» отражала бунтарский дух произведения: «долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию» — четыре крика четырёх частей». Поэт — «красивый, двадцатидвухлетний» — предстаёт влюблённым, сгорающим от страсти к женщине по имени Мария, анархистом, отрицающим старое искусство и воспевающим улицу, «тринадцатым апостолом», призывающим к революции, и, наконец, человеком, бросающим вызов самому Богу. Он ставит «nihil» («ничто») над всем, что сделано до него, и объявляет себя новым Заратустрой Пророк (не ранее XII — не позднее VI века до н. э.). Автор «Авесты» — священного писания зороастризма. По преданию, Заратустра получил его от бога Ахура-Мазды. Именно в учении Заратустры впервые встречаются концепции ада и рая, личной ответственности человека за свои поступки и посмертного суда. В книге Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра», вышедшей в 1883 году, древний пророк становится носителем совершенно других идей: он предрекает возникновение сверхчеловека, свободного от нравственных догм; Ницше считал, что именно Заратустра создал мораль, поэтому она должна быть разрушена от его имени. Маяковского интересует именно Заратустра в ницшеанском смысле. ⁠ .

19 июля 2023 года исполнится 130 лет со дня рождения Владимира Маяковского

В Коллекции фотопортретов, проходивших по делам полицейских учреждений 1840 – 1917 годов, что в Государственном архиве Российской Федерации, сохранилась учетная карточка Московского охранного отделения на одного из фигурантов дела о нелегальной типографии Российской социал-демократической партии. (ГА РФ. Ф. 1742. Оп.1. Д. 2286).

Владимир Маяковский. Порыв

На фотографиях, как принято в полиции, мужчина лет 17 — 19 с густой копной волос и усиками, какими обычно обладают молодые люди только-только познакомившиеся с бритвой. Два снимка – в 1/7 натуральной величины (поясной портрет анфас и в профиль), а третий — «во весь рост, стоя, в 3/4, в том самом головном уборе, верхнем платье и обуви, в которых был задержан». Рядом с мерной линейкой – голова на уровне 185 сантиметров.

Под портретом арестованного написано: «Маяковский Владимир». И еще: «Возраст по нар виду 17 -19. Далее следуют обстоятельные данные о криминалистических приметах: цвете волос и глаз, форме носа и губ, особенностях речи, походки и прочих обязательных пунктах типовой регистрационной полицейской карточки.

Речь идет о задержанном объекте наружного наблюдения с кличками «Скорый» и «Высокий», данными ему за способность быстро передвигаться и высокий рост.

Московское охранное отделение в Российской империи было ведущим розыскным учреждением, своеобразной школой политического розыска. Оно активно вело борьбу не только с революционным и оппозиционным движением, зорко следило за любым проявлением свободомыслия, но и с организованной преступностью. К 1917 году в его картотеке числилось более 300 тыс. карточек на лиц, попавших в поле зрения полиции. Во время Февральской революции судьба накопленного материала оказалась под вопросом. По решению Временного правительства Отдельный корпус жандармов расформировывался, а его чины, за исключением тех, кто по возрасту или состоянию здоровья не подлежал призыву в войска, были переданы в Военное министерство. Остальные увольнялись. Архивы, дела переписка политического и общеуголовного характера переходили соответствующим воинским начальникам и прокурорам.

Повсеместно начались погромы полицейских учреждений. В Москве ворвавшаяся в помещение охранного отделения толпа, несомненно, руководимая криминальными элементами, ломала шкафы, картотеки, выбрасывала на улицу документы и разжигала костры. Правда, есть и мнение, что служащие охранки, пытаясь скрыть некоторые секретные данные, сами подожгли здание. В огне погибла часть архива — дела, альбомы, каталоги, фотографии.. К счастью, немалая их часть успешно пережила февраль и последующие бурные катаклизмы ХХ века и сохранилась. Одно из них – карточка Маяковского.

В начале 1908 года полиция держала под наблюдением дом некоего Коноплина на Пресне в Ново-Чухнинском переулке (ныне улица Зоологическая). Здесь находилась недавно организованная нелегальная типография московских большевиков и начали печататься прокламации. 29 марта полиция решила покончить с нею и устроили засаду. «Скорого» взяли вместе с кипой газет и прокламаций, которые он, очевидно, еще по недостатку подпольного опыта он принес в типографию.

50-летний следователь по особо важным делам Роман Романович Вольтановский, назначенный по делу, в охранном отделении был человеком не случайным. За ним уже были успешно важные дела об участниках вооруженного восстания в Москве, завершившиеся серьёзными приговорами. Вот что написала о нем в некрологе газета партии прогрессистов «Утро России», содержавшейся братьями банкирами и промышленниками Рябушинскими, 15 января 1917 года. Бывший следователь охранки характеризовался как добросовестный чиновник и защитник престола.

«Покойный занимал очень видное место в судебном мире Москвы,

— писала газета.

— Все крупнейшие дела последних 10—12 лет, прошедшие в московских судах, были подготовлены им . Это был убежденный и неуклонный в своих чиновничьих стремлениях службист, полагающий в основу своей бюрократической карьеры беспощадное применение самых суровых велений закона Из всех норм устава о предупреждении и пресечении преступлений покойный выбирал наиболее ощутительные для подследственных лиц. Вероятно, таких фанатиков следственного дела имел в виду Наполеон, сказавший известную фразу: «В этом мире я не боюсь никого, кроме судебного следователя, обладающего правом ареста»…

В тот же день в квартиру, где проживала семья Маяковских, нагрянула полиция. Ольга, сестра Владимира, вспоминала:

«Пока полицейские обыскивали комнату, где жил Володя, сестра спустила на соседнюю крышу в снег несколько пачек нелегальных брошюр из окна угловой комнаты. При обыске ничего не нашли».

В полицейском протоколе записано:

«1908 г., марта 29 дня, я, помощник пристава 1 участка Сущёвcкой части, капитан Алексеев. произвёл обыск в квартире, занимаемой Маяковской, причём ничего предосудительного не обнаружено, а также переписок, рукописей и визитных карточек, а также адресов».

Еще в период обучения в кутаисской гимназии быстро взрослеющий подросток увлекся революционными идеями и не раз участвовал в митингах, которые организовывали анархисты и социал-демократы. В 1904 – 1905 годах Кутаис, как и вся Западная Грузия, был серьёзно охвачен волнениями. Осенью 1905 года учебные заведения были закрыты, в городе объявлено военное положение, проводились аресты. Вместе с другими старшеклассниками Владимир ходил на митинги, разбрасывал прокламации, бросал камни в полицейских.

Тогда же подросток познакомился с какими-то работами Энгельса и Лассаля.

Сестра Людмила, приехавшая в Кутаис из Москвы, где училась в Строгановском училище, рассказывала:

«Володю я нашла выросшим во всех отношениях. Он был насыщен революцией, горел и жил ее судьбой! Я видела в нем юношу, которому было близко и интересно все, что касалось революции, поэтому я давала ему читать все, что я привезла».

«Речи, газеты. Из всего — незнакомые понятия и слова. Требую у себя объяснений. В окнах белые книжицы. «Буревестник». Про то же. Покупаю всё. Встал в шесть утра. Читал запоем. Первая: «Долой социал-демократов». Вторая: «Экономические беседы». На всю жизнь поразила способность социалистов распутывать факты, систематизировать мир.… Многое не понимаю. Спрашиваю. Меня ввели в марксистский кружок… Стал считать себя социал-демократом: стащил отцовские берданки в эсдечий комитет.

Фигурой нравился Лассаль. Должно быть, оттого, что без бороды. Моложавей. Лассаль у меня перепутался с Демосфеном»…

После смерти отца-лесничего в 1906-м году обедневшая семья в поисках лучшей жизни переехала в Москву. Чтобы сводить концы с концами мать Александра Алексеевна вынуждена была сдавать комнаты и готовить обеды.

«Комнаты дрянные. Студенты жили бедные. Социалисты»,

— отмечал Маяковский в автобиографии.

Постояльцы, студенты Московского университета, много спорили, курили, тащили листовки и иную запретную печать.

Владимир не оставил своих опасных увлечений. Поначалу не годам рослый сын хозяйки присаживался в уголке, «жадно слушая, а потом смущенно, боясь, что откажут, брал почитать «что-нибудь революционное». Позже перестал спрашивать; просто брал и буквально проглатывал запрещенные книги. Встречи с революционерами сыграли большую роль в формировании взглядов будущего поэта.

В Москве Владимир продолжил ходить в гимназию. Классическая гимназия № 5 на углу Поварской улицы и Большой Молчановки в общем-то была известным учебным заведением (позже она стала московской школой № 91, здание не сохранилось). Учился Владимир в одном классе с младшим братом Бориса Пастернака Александром. Здесь, кстати, учились немало юношей, которые с годами оставили заметный след в российской культуре и политике, например, Иван Ильин, Борис Пастернак, Владимир Соловьев, Владимир Фаворский.

Но гимназия не увлекала. Учился неважно, уроки, особенно математика, не ладились.

«Единицы, слабо разноображиваемые двойками. Под партой «Анти-Дюринг»,

— шутливо вспоминал он.

В четвертом классе он познакомился со студентами, симпатизировавшими социал-демократам. Из полицейских документов видно, что в гимназии № 5 выходил нелегальный журнал «Борьба» и собирался кружок учащихся. Но общительный, жадно интересующийся запретными делами Маяковский в автобиографии упоминал о другом нелегальном журнале — «Порыв», который делали в таком же нелегальном социал-демократическом кружке гимназии № 3 на Лубянке, где учился приятель Маяковского Сергей Медведев.

«В гимназии у нас существовал социал-демократический кружок, — рассказывал в своих воспоминаниях Медведев, — в нем, кроме учеников нашей гимназии, принимал участие и Маяковский. Все кружковцы были старше Володи, но отношение к нему было как к равному. — Володя сам на разговор никогда не напрашивался и больше прислушивался. Но все замечания и фактические поправки, которые он вставлял в разговор, всегда производили на нас всех очень благоприятное впечатление».

С Медведевым, ставшим Сергеем Сергеевичем, известным физико-химиком, членом Академии наук СССР, в дальнейшем Маяковского связала близкое знакомство, сохранившееся и в послеоктябрьский период. Пока же они, по воспоминаниям, «получали от организаторов рабочих кружков указания о месте и часе собрания порученного нам кружка для рабочих и проводили в нем разъяснительные беседы по основным пунктам марксистского учения о классовой борьбе, об эксплуататорской сущности капиталистического строя, обсуждали также некоторые вопросы текущей политики большевистской партии и т. д».

Большинство юных авторов «Порыва» считали несовместимым лирику с «социалистическим достоинством». В сохранившихся экземплярах журнала «Порыв» преобладают публицистические статьи. На гектографе было выпущено три номера журнала (за февраль, март и апрель 1907 года. Два из них сохранились.

Они позволяют понять, почему Маяковский так сурово отнесся к своим первым стихотворным опытам. В несколько наивной полемике о задачах поэзии, развернувшейся на страницах одного номера, Маяковский был на стороне тех, кто считал, что всякое искусство, не связанное с революцией, «нужно отринуть беспощадно».

«Беллетристики не признавал совершенно. Философия. Гегель. Естествознание. Но главным образом марксизм. Нет произведения искусства, которым бы я увлекся более, чем «Предисловием » Маркса. Дома из комнат студентов шла нелегальщина. «Тактика уличного боя» и т.д. Помню отчетливо синенькую ленинскую «Две тактики ( ». Нравилось, что книга срезана до букв. Для нелегального просовывания. Эстетика максимальной экономии».

Знакомый младшей сестры Ольги, студент большевик Иван Карахан участвовал в декабрьском вооруженном восстании и сражался на баррикадах Пресни. В то время, занимаясь с Маяковским математикой, Карахан работал в качестве агитатора в рабочих кружках. Начав с занятий по гимназической программе, Карахан рассказывал подростку о революционных событиях 1905 года и на прогулках стал давать Маяковскому небольшие партийные поручения и систематически заниматься с ним теорией марксизма..

«Я видел в нем товарища, который хотел освоить марксизм и стать активным борцом революции»,

Именно дружба с Караханом дала Маяковскому не только знание марксистской литературы, но и практический опыт подпольной работы.

Материальное положение Маяковских было тяжелым. Семья жила в бедности.

«С едами плохо. Пенсия — 10 рублей в месяц. Я и две сестры учимся».

Денег хронически не хватало. К тому же оставаться в гимназии, продолжая партийную работу, было опасно. В конце февраля 1908 года Маяковский, поддержанный родными, принимает решение об уходе из гимназии. Исключение из гимназии за неоплату в семье не было воспринято как трагедия, тем более, что Владимир обнаружил способности к рисованию и решил серьезно заняться живописью. Прошение матери мотивировалась болезнью Маяковского и отсутствием средств для платы за обучение.

После поражения декабрьского вооруженного восстания революция пошла на убыль. Состояние Московской организации РСДРП было крайне сложным. Арестовывались активисты и руководящие работники партии, полиция громила профессиональные союзы. Нелегальные типографии проваливались одна за другой.

Вступление Маяковского в большевистскую фракцию Российской социал-демократической рабочей партии непосредственно связано с именем будущего советского экономиста, профессора МГУ И МВТУ Владимира Ильича Вегера.

О нем, обладавшем партийным псевдонимом Поволжец, поэт упоминает в автобиографии:

«Были Ломов, Поволжец, Смидович и другие» (Ломов – партийный псевдоним Георгия Ипполитовича Оппокова, активного участника революционного движения в Москве, будущего наркома юстиции и заместителя председателя Госплана СССР. Смидович Петр Гермогенович — участник вооруженного восстания в Москве 1905 года и подавления Кронштадтского мятежа, после Октября 1917-го – председатель Моссовета, занимал ряд важных должностей в советском партийном и государственном руководстве).

«В своей автобиографии,

— рассказывает Вегер,

— где он упоминает меня, Маяковский говорит, что на общемосковской партийной конференции он был избран в состав МК партии. Здесь неудачно употреблено слово «избран», так как может быть сделан вывод, что выборы имели обычный характер, как делается сейчас. В то время так не делалось. Конференция проходила в лесу, в Сокольниках. Сокольническая конференция сформировала Московский комитет. Туда был введен и Маяковский».

Поволжец тогда учился на юридическом факультете Московского университета и был одним из представителей большевиков в центральном университетском органе, организовывавшем митинги и собрания студенческой молодежи. Вероятно, на одном из собраний Маяковский и познакомился с Вегером.

Вот что рассказывает Вегер об обстоятельствах приема будущего поэта в партию:

«Когда Маяковский приходил ко мне, я был парторгом по студенческим делам. Я ведал большевистской группой в Московском университете. Когда Маяковский пришел ко мне, он уже фактически работал в партии, выполнял различные поручения, и пришел ко мне, чтобы сказать, что желал бы сделать партийную работу своей главной, основной работой. Он ставил вопрос так, что он всецело хочет заниматься партийной работой, что на него можно смотреть как на профессионального работника. Связи у него уже были, он знал ряд большевиков и выполнял поручения партийной организации.

Все это показывало, что есть основания послать его на более серьезную работу. Маяковский, хотя ему значилось по документам 15 лет (в действительности 14) , по своему виду ни в коей мере не подходил к этому возрасту. Это был рослый, сильный юноша, которому можно было дать лет 19. Он участвовал в революционном движении и, придя ко мне, сослался на двух видных в то время подпольщиков. Учитывая его участие в рабочем движении, опыт, который он уже приобрел, я сделал вывод, что его можно направить на более значительную и ответственную партийную работу…

Из отзывов, которые о нем были, и из его объяснений у меня создалось впечатление, что он подходит к организаторской работе, к тому же он не болтлив, может хранить секреты и соблюдать правила конспирации…

Нужен был парторг для Лефортовского района. В связи с этим Маяковский представлял интерес. Первое время он мог бы быть заместителем парторга, а через некоторое время и заменить уезжающего товарища. Нужно было подготовить парторга района, который мог бы войти в МК партии… Кроме меня Маяковский проверялся еще одним членом МК».

Из автобиографии:

«1908 год. Вступил в партию РСДРП (большевиков). Держал экзамен в торгово-промышленном подрайоне. Выдержал. Пропагандист. Пошел к булочникам, потом к сапожникам и, наконец, к типографщикам».

В уже цитированных выше мемуарах Сергея Медведева подчеркивается, что в рабочих кружках Маяковскому приходилось выступать с различными докладами и сообщениями каждую неделю. Он всегда готовился к ним весьма добросовестно.

«Рабочие, среди которых выступал тогда Володя, принимали его, как вполне взрослого человека, и относились к нему с уважением. Когда я однажды спросил у его слушателей, как нравятся им его собеседования, они мне ответили: «Прямо, как по книжке читает».

Это означало, как мог я понять из разговоров с ними, что ясному, толковому изложению Володи недоставало на первых порах агитационной зарядки. Но надо помнить, что эта оценка, если я правильно понял ее смысл, относилась к самым первым шагам пропагандистской деятельности Володи. И действительно, на следующем занятии кружка он уже вполне удовлетворил слушателей: говорил он с огоньком, но просто и понятно для слушателей, которые оживленно обсуждали тему, задавали вопросы и т. д. Холодок, появившийся между руководителем и слушателями, пропал бесследно». Он говорил, что ему много приходится готовиться к занятиям в кружке не по содержанию лекции, а как ее преподнести слушателям.

Следует отметить, что Маяковский пришел к большевикам тогда, когда неустойчивые слои интеллигенции, еще вчера очарованные революционной фразеологией, покидали партию. В советской историографии этот период назывался «мрачной реакцией». Поражение революции и репрессии царского правительства, реальная угроза оказаться в тюрьме или ссылке вызывали разброд в среди неустойчивых молодых людей, примкнувших к социал-демократам в период их наибольшего подъема. Аресты усиливали отток актива, а разложение организаций влекли за собой новые провалы, появление провокаторов, которые наносили большевистскому подполью чувствительный удар за ударом. Все внимание партии было обращено на сохранение и укрепление нелегальной организации. Остро чувствовалась нехватка работников.

Последующие два года, 1908 – 1909, Маяковский, оставивший гимназию, практически полностью посвятил политической деятельности. Он стал пропагандистом и довольно быстро проявил себя как энергичный и распространитель нелегальной литературы. В целях конспирации его знали только как «товарищ Константин». Такой псевдоним Владимир, по-видимому, избрал в память об отчестве отца или умершего от скарлатины в трехлетнем возрасте брате Косте.

Понятно, юный подпольщик и не мог не оказаться в сфере внимания департамента полиции. За свой широкий, размашистый шаг Владимир у филеров получил кличку «Скорый» (между прочим, под таким же именем в полиции проходил и член партии социалистов-революционеров Александр Федорович Керенский). Несколько раз попадал в облавы и, по его словам, во время одной из них был вынужден съесть вместе с переплетом записную книжку, где содержались адреса, которые не должны были попасть охранке.

«Работа Маяковского была пропагандистская и организаторская, он беседовал с рабочими, чтобы их втянуть в активную подпольную жизнь, — писал Вегер. — Затем выпуск соответствующих листовок и организация их распространения и работа в МК. В МК ядро было большое и солидное, и Маяковский здесь не мог играть самостоятельной роли, но он выполнял поручения МК».

Состав московского комитета РСДРП(б) вследствие арестов беспрестанно менялся, пополняясь новыми людьми. Так Маяковский стал членом МК, хотя по возрасту, казалось, мало подходил к этому.

По свидетельствам современников, Маяковский нередко бывал у Ивана Ивановича Скворцова-Степанова, в то время редактировавшего нелегальную газету «Рабочее знамя». Известный большевик, один из наиболее успешных переводчиков «Капитала», высоко оцененный В.И. Лениным, будущий первый советский нарком финансов, он также вполне может называться наставником «товарища Константина».

В тот период, когда Маяковский был парторгом Лефортовского района, был выпущен целый ряд листовок. Выпускались листовки и отдельными подрайонами. В период, когда Маяковский работал в Лефортове, листовки выпускались на пуговичной фабрике Ронталера; это были прокламации, выпущенные непосредственно от имени партийного комитета. Предприятие было уже известно своим революционным нравом. У Ронталера трудилось 800 рабочих, преимущественно женщины. В 1905 году, когда в Москве одновременно встали крупные мануфактуры и заводы, то стачки начались именно с фабрики Ронталера, она забастовала одной из первых, и вернулась к работе чуть ли не последней. Бастовали полтора месяца и в результате рабочим было прибавлено в заработках и сделаны другие уступки. Ронталерцы даже отвоевали себе право на чтение газет во время работы и право получать их за счет конторы.

В Москве действовало чрезвычайное положение. Бутырская — Центральная пересыльная, Таганская, военная и губернская тюрьмы были переполнены. Из-за большого числа арестованных под тюрьмы переделали несколько районных полицейских домов. Большинство арестованных содержались без предъявления обвинений.

Арест помешал работе Маяковского в Лефортовском районе и в МК.

«Здесь работать не пришлось — взяли»,

Начальник Московского охранного отделения извещал директора Департамента полиции:

«Ввиду полученных агентурных сведений, что в доме Коноплина по Чухнинскому переулку только что поставлена тайная типография, в ночь на 29 марта в означенном доме был произведен обыск, коим арестована на полном ходу типография Московского комитета Российской социал-демократической рабочей партии».

Молодой подпольщик не знал, что выследившая типографию полиция ночью явилась с обыском на квартиру, где располагалась типография. Днем оставленной в доме Коноплина полицейской засадой был схвачен Маяковский.

«Нарвался на засаду в Грузинах. Наша нелегальная типография. Ел блокнот. С адресами и в переплете»,

— писал Маяковский в автобиографии «Я сам».

Позднее, когда уже велось следствие по делу о тайной типографии, городовой 2-го участка Пресненской части Н.Л. Соловьев показывал на допросе:

«Часа в два дня в квартиру портного явился какой-то молодой человек, позднее в участке назвавшийся Маяковским, со свертком в руках. На вопрос, к кому он пришел, неизвестный ответил: «к портному»; когда же стали расспрашивать подмастерьев портного, находившегося в то время в участке, то оказалось, что задержанный нами человек ходил не к портному, а к тем жильцам, квартиру которых я окарауливал. Я пригласил его следовать за мною в участок, и здесь у задержанного были отобраны те самые прокламации»…

«При осмотре свертка, отобранного у Маяковского, в нем оказалось следующее: 76 экземпляров подпольной газеты «Рабочее знамя», 70 экземпляров прокламации «Новое наступление капитала», четыре экземпляра «Солдатской газеты»… Все статьи в газете направлены на пропаганду идей преступного сообщества в войсках и осмеянию «царской власти».

Московский градоначальник вынес следующее постановление:

«1908 года, марта 29 дня, я, московский градоначальник, генерал-майор Адрианов, получив сведения, дающие основания признать потомственного дворянина Владимира Владимирова Маяковского вредным для общественного порядка и спокойствия, руководствуясь § 21 высочайше утвержденного в 31 день августа 1881 года Положения об усиленной охране, постановил: означенного Маяковского, впредь до выяснения обстоятельств дела, заключить под стражу при Сущевском полиц доме с содержанием согласно ст 1043 Уст угол судопр . Настоящее постановление, на основании 431 ст того же Устава, объявить арестованному, а копию с постановления препроводить прокурору Московской судебной палаты и в место заключения задержанного».

На следующий день все задержанные в доме Коноплина, включая «потомственного дворянина», были переведены в Сущёвский полицейский дом, где на них завели учётные карточки, в которые вклеили фотокарточки.

У следователя Романа Вольтановского, заполнявшего регистрационную карточку, сразу же вызвало сомнение в возрасте, которое назвал задержанный: родился 7 июля 1893 года. Спустя неделю сестра Маяковского, Людмила Владимировна, «представила свидетельство Грузино-Имеретинской синодальной конторы от 14 марта 1902 г. за № 3204 в доказательство того, что задержанному ее брату Владимиру Владимировичу Маяковскому 14 лет».

В полиции Маяковский вел себя дерзко, насмехался над сыщиками, предъявлял какие- требования, постоянно скандалил. Во время первого же ареста чины полиции заподозрили у юноши неполадки с психикой и направили на психиатрическое освидетельствование.

Однако заключение, датируемое 1908 годом, гласило:

«В психиатрическом отношении все в порядке».

Вольтановский выносит решение:

«Маяковского привлечь по настоящему делу в качестве обвиняемого в преступлении, предусмотренном 1 ч 102 ст Угол улож ». В ней говорилось: «Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления, статьею 100 предусмотренного, наказывается: каторгой на срок не свыше 8 лет». А статья 100 предусматривала: «Виновный в насильственном посягательстве на изменение в России или в какой-либо ее части установленных законами основными образа правления или порядка наследия Престола или отторжение от России какой-либо ее части, наказывается: смертной казнью».

Маяковский ни в чем не признавался.

Следователю был необходим образчик почерка Маяковского.

«Меня обвиняли в писании прокламации. Я безнадежно перевирал диктант. Писал: «социяль-димокритическая». Возможно, провел».

В графе «по существу предъявленного обвинения обвиняемый объяснил»:

«Я не признаю себя виновным в участии в Московской организации Российской социал-демократической рабочей партии, поставившей своей целью насильственное , путем вооруженного восстания, существующего государственного и общественного строя, так как никакого отношения к каким бы то ни было революционным организациям, а в частности и к означенной организации, я не имел и не имею».

По поводу газет и прокламаций Маяковский сообщил, их ему передал молодой человек по имени Александр.

«Своей фамилии он мне не называл, и я этим не интересовался… он мне сказал, что торопится куда-то и передал мне два свертка, обернутые в газетную бумагу и связанные вместе веревкой, попросив меня отнести эти свертки по следующему адресу: Ново-Чухнинский переулок, дом Коноплина, кв. № 7»…

Получив свидетельство о несовершеннолетии и не добившись от Маяковского признания себя виновным, следователь был вынужден принять постановление:

«Приняв во внимание состояние здоровья обвиняемого, а также, что ему в настоящее время 14 лет и что показание его заслуживает доверия, признал возможным ограничиться в отношении его одной из менее строгих мер пресечения способов уклониться от следствия и суда, а потому на основании 2 п 416 и 421 ст Уст угол судопроизводства постановил: означенного Маяковского отдать под особый надзор полиции по месту его жительства».

Между тем следствие по делу тайной типографии продолжалось и подозрения с Маяковского сняты не были. Показания обвиняемых и свидетелей проверялись по всем возможным инстанциям.

Так, в ответ на запрос следователя, директор 5-й гимназии сообщал 5 мая 1908 года:

«На отношение от 2 сего мая за № 648 имею честь уведомить, что изображенное на приложенной к означенному отношению фотографической карточке лицо есть, действительно, бывший воспитанник 5-го класса вверенной мне гимназии Владимир Маяковский, обучавшийся в оной с августа 1906 года и уволенный из Московской 5-ой гимназии по постановлению педагогического совета с 1-го марта 1908 года за невзнос платы за 1 половину 1908 года. Независимо от сего, матерью ученика подано было прошение о выдаче документов и свидетельства об его успехах, так как он «по болезни не может продолжать занятия в гимназии». Все документы возвращены матери под ее расписку; а по выписке из его метрики он родился 7-го июля 1893 года».

Год 1893-й в документе дважды подчеркнут. Вероятно, следователь, не оставивший подозрения и заметив разницу между формулярным списком отца, Владимира Константиновича Маяковского, где указан 1894 год рождения сына, и метриками, усомнился в правильности свидетельства о несовершеннолетии, тем более, что Маяковский выглядел значительно старше. Освободив Маяковского из-под стражи на основании несовершеннолетия, следствие продолжало проверять правильность документов о его возрасте. Был послан запрос на Кавказ.

Второе отделение Грузино-имеретинской конторы святейшего правительствующего синода ответило:

«Вследствие отношения от 22 апреля сего года за № 612, Синодальная контора уведомляет вас, что в метрической книге Имеретинской епархии, Сакопадзевской Георгиевской церкви за 1893 год, в 1-ой части о родившихся, в статье 14-ой мужеского пола, записано: «родился 7-го, крещен 18 июля Владимир; родители его: дворянин Владимир Константинович Маяковский и законная жена его Александра Алексеевна, оба православной веры; восприемниками были: надворный советник Николай Ильич Савельев и девица Анна Константиновна Маяковская; таинство крещения совершил священник Зустин Барбакадзе с причетником Николаем Дясишкадиани».

Но и этого следствию показалось недостаточно. Вызванная в полицию Александра Алексеевна заявила:

«Сыну моему Владимиру Владимировичу Маяковскому исполнится в июле месяце 15 лет. Подобно мужу, сын отличается большим ростом и на вид имеет больше этих лет. Два года тому назад я овдовела и должна была переехать в Москву из Кутаисской губ , где служил мой муж лесничим, чтобы дать образование своим детям.

Материальную нужду я стала испытывать после смерти мужа, после которого я получаю пенсию всего в размере 50 рублей в месяц, в то время как имею трех детей школьного возраста. Муж мой был совершенно здоровым человеком и умер от заражения крови после укола пальца. Спиртными напитками он не злоупотреблял. Дети мои, выросшие в деревне, отличаются хорошим физическим развитием. Сын Владимир в прошлом году перенес воспаление в легком, но теперь оправился. Учился он хорошо, наклонностей к шалостям не проявляет и принужден был уйти из гимназии исключительно благодаря болезни. В настоящее время он самостоятельно, без помощи репетиторов, подготовляется вновь для поступления в гимназию в 5-й класс. Более объяснить ничего не имею».

Закончив предварительное следствие 6 июля 1908 года уже другой судебный следователь Руднев постановил:

«Делу дать направление в порядке, указанном 35 статьей Устава уголовного судопроизводства».

Еще через два с половиной месяца состоялось распорядительное заседание Московского окружного суда, на котором Маяковский был признан действовавшим при совершении преступления «с разумением».

11 октября Маяковский в числе других обвиняемых был предан суду Московской судебной палаты. 24 ноября дело поступило к прокурору Московской судебной палаты, а 23 декабря составлен обвинительный акт по делу о подпольной типографии.

«Перед судом Володя уговаривал маму не ходить на разбор дела, а сестру и меня просил не пускать маму, так как беспокоился, что она будет чересчур нервничать и тяжело переживать обстановку суда. Володю ввели под конвоем. Он был худ и бледен в своей неизменной черной сатиновой рубахе. На суде он держал себя внешне спокойно, и только горящие глаза выдавали его состояние. Он улыбался мне и знакомым, которые были на суде»,

— описывала поведение Маяковского на суде сестра Людмила.

В приговоре суда кратко повторялось содержание обвинительного заключения. и относительно «дворянина Владимира Владимирова Маяковского». Признав «его виновным в преступлении, предусмотренном 2 п 132 ст Угол улож , но действовавшим без разумения, не понимая свойства и значения совершаемого, отдать, согласно 41 ст. того же Уложения, под ответственный надзор родителям»…

На следующий день в газетах появились сообщения о суде над организаторами подпольной типографии МК РСДРП. «Московские ведомости» в разделе «Судебная хроника» писали:

«Дело о тайной типографии. 9 сентября в Особом присутствии Московской судебной палаты, с участием гг. сословных представителей, рассматривалось при закрытых дверях дело о мещанине Иванове, крестьянине Трифонове и 14-летнем дворянине Маяковском по обвинению их в принадлежности к социал-демократической партии и оборудовании для партийных целей тайной типографии, в которой ими печатались революционные издания.

Особым присутствием Московской судебной палаты все трое обвиняемых признаны виновными и Трифонов приговорен к шестилетней каторге, а несовершеннолетние Иванов и Маяковский к отдаче родителям на исправление».

Маяковский был освобождён от наказания с передачей под надзор родителей (матери) как несовершеннолетний, «действовавший без разумения».

Так окончилось «дело о тайной типографии МК РСДРП в доме Коноплина по Ново-Чухнинскому переулку».

Владимир знал, что за ним наблюдает полиция. Вероятно, чувствуя, что любым неосторожным движением Маяковский может провалить товарищей, в первое время он не рисковал восстанавливать партийные связи и не включался в активную работу. Безусловно, поэтому, выйдя из тюрьмы, Маяковский не продолжил работу парторга Лефортовского района, во всяком случае на этот счет сведений никаких нет.

Однако полиция не оставила вниманием будущего поэта. Дневники филеров охранного отделения говорят о довольно плотном надзоре за Маяковским, его передвижения по Москве фиксировались чуть ли не по часам. Задачей было выявить круг общения юноши и, главное, выйти на более значительных личностей подполья. С 5 августа на него был заведен индивидуальный дневник наружного наблюдения. На первой странице журнала, посвященного «объектау наблюдения» написаны новые филерские клички: «Высокий», он же Кленовый».

Восстанавливать порванные связи становилось все труднее. Но и упорства и воли не убывало. Впереди были новые опасности, два новых ареста, полицейские части в разных районах Москвы и полугодовое пребывание в Бутырке, причем пять месяцев в камере-одиночке за свой непокорный и буйный нрав Юный большевик приобрел свой первый тюремный опыт и, надо отметить, с честью прошел трудную школу.

В 1910-м году после освобождения из тюрьмы молодой поэт отошел от революционной борьбы, вышел из партии.

«Если остаться в партии — надо стать нелегальным. Нелегальным, казалось мне, не научишься. Перспектива — всю жизнь писать летучки, выкладывать мысли, взятые из правильных, но не мной придуманных книг. Если из меня вытряхнуть прочитанное, что останется? Марксистский метод. Но не в детские ли руки попало это оружие? Легко орудовать им, если имеешь дело только с мыслью своих. А что при встрече с врагами? Хорошо другим партийцам. У них ещё и университет. (А высшую школу — я ещё не знал, что это такое,— я тогда уважал!)

Что я могу противопоставить навалившейся на меня эстетике старья? Разве революция не потребует от меня серьёзной школы? Я зашёл к тогда ещё товарищу по партии — Медведеву. Хочу делать социалистическое искусство. Серёжа долго смеялся: кишка тонка.

Думаю всё-таки, что он недооценил мои кишки».

Сам же Медведев в 1930-е годы признавался:

«Вполне вероятно, что я действительно отнесся к его словам несколько скептически и считал, что он себя переоценивает. Мне казалось тогда, что ему, как всякому человеку, который хочет приобрести основательные знания, необходимо учиться в университете».

Маяковский:

«Я прервал партийную работу. Я сел учиться»… «Отчего не в партии? Коммунисты работали на фронтах. В искусстве и просвещении пока соглашатели. Меня послали б ловить рыбу в Астрахань»…

Эта часть жизни — революционная – будущего выдающегося советского поэтав целом исследована достаточно плотно. В свое время историками и литературоведами были просмотрены архивы Московского охранного отделения, Департамента полиции, Московской судебной палаты, Военно-окружного суда, Центральной пересыльной (Бутырской) тюрьмы, Канцелярии московского градоначальника. В большой степени использовались воспоминания и материалы, хранящиеся в российских государственных архивах, библиотеках и музеях, в первую очередь, в музее Маяковского. Некоторые факты устанавливались в личных беседах с жившими тогда непосредственными участниками событий. На сей счет представляет интерес обзор числа книг и статей, сделанный советским литературоведом Владимиром Федоровичем Земсковым (http://mayakovskiy.lit-info.ru/mayakovskiy/bio/zemskov-v-revolyucionnom-dvizhenii/predislovie.htm).

Разумеется, нет необходимости преувеличивать место и заслуги Маяковского в революционном движении. Это была судьба многих молодых людей из поколения, пережившего искания, надежды, сомнения, разочарования.

Главное, увлечение марксизмом и работа в подполье сыграли определенную роль в формировании мировоззрения молодого поэта, в немалой степени определили направление его творчества и будущую посмертную славу, отдавшего свой могучий талант революционному обновлению жизни, позволили громко сказать:

Вячеслав Тарбеев,
советник директора Государственного архива Российской Федерации

МК Московский Комсомолец 216-2015

Московский комсомолец – популярная российская газета. Выходит во всех крупных городах России. Ежедневно обновляемые статьи, обзоры, комментарии. Собственная лента новостей. Выходит с 11 декабря 1919 г. Распространяется по всей России, в ближнем зарубежье, в Европе и Америке.Тематика: общественно-политическое издание, органично сочетающее острые социальные и политические материалы, экономические обзоры, городские новости, светскую хронику и развлекательную информацию.